— Палыч, я с крыши вижу берег.
Голос Серебрякова в наушнике, ровный, без надрыва.
— Эта штука… она дошла до первых домов. Строения, которые она накрывает, они… плывут. Как воск. Дерево, бетон, металл, всё оплывает и растворяется. Людей тоже поглощает. Тела. Но не всех. Некоторые тела она обходит. Те, у которых глаза белые, она их не трогает. Они ходят прямо по ней, как по земле.
Орефьев стиснул зубы. Мысль, которая ворочалась в голове с момента высадки, наконец оформилась во что-то внятное, хотя и невозможное. Слизь растворяет всё. Машины, дома, камни, мёртвые тела. Всё, кроме заражённых. Она сохраняет их. Использует. Они для неё, заражённые, носители, инструменты распространения. Значит, эта дрянь не просто химическая реакция, не просто биомасса. Она выбирает. Она различает. Она, возможно, думает. Или её что-то направляет.
Он загнал эту мысль глубоко. Сейчас не время для анализа. Сейчас надо держать периметр и ждать подкрепление.
Подкрепление появилось через четыре минуты. Три «Урала» с маркировкой Росгвардии выкатились на перекрёсток с севера, объезжая брошенные машины, и из их кузовов посыпались бойцы СОБРа, двадцать с лишним человек в чёрной экипировке, касках «Рысь-Т» и бронежилетах, вооружённые АК-12 и помповыми «Сайгами». Командир, грузный подполковник с рыжими усами, подбежал к Орефьеву.
— Подполковник Чесноков, СОБР. Ты «Буран»?
— Так точно. Майор Орефьев.
— Обстановка?
— Контакт с агрессивными гражданскими. Нейтрализовали первую группу, более двадцати человек. Огонь на поражение. Они не реагируют на предупреждения, не останавливаются от попаданий в корпус. Только голова. Есть признаки… массового заражения. Неизвестным агентом. Кто укушен заражёнными, через несколько минут становится таким же. Глаза белеют, сознание исчезает, агрессия. Со стороны берега приближается биологическая масса, предположительно связанная с упавшим объектом. Она растворяет неорганику и мёртвую органику, но не трогает заражённых.
Чесноков выслушал без единого вопроса, и лишь только усы дёрнулись вверх-вниз, как у кота, учуявшего запах, который ему не нравится.
— Ясно. Мои встанут в оцепление. Северную сторону перекроем. Ваши пусть работают по спасению, вы мобильнее.
— Принял.
Следом за СОБРом подтянулись «скорая», два реанимобиля и пожарная машина, все со включёнными сиренами, которые разрывали горячий воздух пронзительным, раздирающим уши воем. Медики выгрузились и начали принимать раненых. Полицейского Воронова уложили на носилки, подключили капельницу. Семью с детьми посадили в «скорую». Максима и Юлю медсестра усадила в фургон, накинув на плечи девушки одеяло.
— Палыч, движение с юга, — вновь послышался голос Серебрякова, и в этом голосе уже не ровность, а жёсткость, сосредоточенная, как перед выстрелом. — Большая группа. Тридцать, сорок, больше. Идут от берега. Быстро.
Герман развернулся. Сквозь жёлтый пар, со стороны причала, на площадь выливалась толпа. Не двадцать, как в первый раз, а гораздо, гораздо больше. Они шли плотной массой, плечом к плечу, и их белые глаза светились в мареве, как фары в тумане. Впереди ковыляла женщина в обрывках медицинского халата, фельдшер «скорой», судя по бейджику на лацкане. Рот её открывался и закрывался беззвучно, а из ушей тянулись полоски белёсой жидкости. За ней шли дети, подростки, старики, молодые мужчины, женщины, все перемазанные кровью и слизью, все с одинаковым выражением пустоты на лицах. Вернее, с полным отсутствием какого-либо выражения.
— Всем готовность! — заорал Орефьев. — Чесноков, справа! Огонь по готовности, бить в голову!
Затрещали автоматы. СОБР открыл огонь первым, плотный, залповый, и передние ряды толпы начали валиться, как подкошенные. Но задние шли по упавшим, не замедляясь, перешагивая через тела, давя их ногами, и на смену убитым выходили новые, и новые, и новые. Орефьев стрелял, менял магазин, стрелял снова, и его пальцы работали сами, без участия сознания, потому что сознание в этот момент зависло, заклинило, как перегруженный процессор, не в силах обработать картинку, в которой обычные люди, мужчины, женщины, дети, толпой лезут на стволы и умирают десятками, но продолжают идти.
Жук работал непрерывно. Его РПК грохотал, выплёвывая гильзы блестящим потоком, и лента уходила в ствольную коробку. Раскалённый ствол начал дымиться, и Жук крикнул, не отрываясь:
— Ствол перегреется, Палыч!
— Короткими, мать их так, короткими бей!