— Три-четыре метра в минуту. Запрашиваю разрешение на отход. Задача по эвакуации гражданских выполняется. Потери в группе один «двухсотый», рядовой Бакшеев.
— «Буран-один», «Гранит». Разрешаю отход на рубеж один, развилка на Сахюрту. Продолжайте эвакуацию. Подкрепление, мотострелковая рота из Иркутска, на подходе. Авиация в районе, два Ми-24, позывной «Коршун», связь на канале четыре. Пока без применения, только наблюдение. Конец связи.
Орефьев поднял голову и увидел вертолёты. Два Ми-24, тяжёлые, хищные, с подвешенными блоками НАР, шли на малой высоте над посёлком, и рёв их турбин накрывал площадь, заглушая всё, и их тени скользили по крышам и по асфальту, и заражённые поднимали к ним свои белые лица, провожая пустыми глазами.
— Группа, отход! Порядок обратный! Жук, прикрывай! Медведь, выводи гражданских! Мост, Дрозд, со мной! Забираем Бакшу!
Копылов и Ахметов подхватили тело Бакшеева. Копылов нёс за ноги, Ахметов за плечи, и их лица, оба, плоское монгольское и смуглое татарское, выглядели одинаково, как маски, вырезанные из камня, без единой эмоции, потому что эмоции сейчас означали смерть.
Группа отступала по шоссе, отстреливаясь. Заражённые шли следом, не ускоряясь, но и не отставая, как прилив, и каждый раз, когда один из них подбирался слишком близко, сухо щёлкал автомат, и тело падало, и на его место заступало следующее. СОБР отходил параллельно, Чесноков командовал хриплым, срывающимся голосом, и его бойцы шли цепью, попарно, один стреляет, другой перезаряжает, и так, звено за звеном, они откатывались от площади, оставляя за собой россыпь гильз и тела.
Герман шёл последним, если не считать Жука, который пятился за ним, держа пулемёт на весу и водя стволом из стороны в сторону. Боец хромал, Орефьев заметил это только сейчас, на левую ногу, и на его бедре, чуть ниже среза бронежилета, расплывалось тёмное пятно.
— Жук, ранен?
— Зацепило. Осколком, наверное. Какая-то тварь кинула в меня бутылку, разбилась о броню. Мелочь.
Майор посмотрел ему в глаза. Нормальные. Тёмные, маленькие, злые.
— Ахмет, осмотришь его на рубеже.
— Принял.
Они дошли до развилки. Здесь, за поворотом шоссе, уже формировалось оцепление. Полицейские машины из Иркутска, потрёпанные «Патриоты» с сине-белой раскраской, перекрывали дорогу, и рядом с ними стояли два автобуса, поданные для эвакуации гражданских. Медики работали у «скорых», перебинтовывая, вкалывая, укладывая на носилки. Над головами мерно рубили воздух «Коршуны». Их вертушки нарезали круг за кругом, и в бинокль Орефьев видел, как оператор в кабине ведомого вертолёта снимает на камеру то, что творилось на берегу.
Герман опустил бинокль и посмотрел назад, на Сахюрту. Оттуда, из-за домов, полз жёлтый пар, и сквозь него проступали силуэты заражённых, десятки силуэтов, медленно, упрямо бредущих на север. А за ними, дальше, у самого берега, вздрагивала и росла белёсая масса, пожирая посёлок дом за домом, и то, что она оставляла после себя, уже не выглядело как улица или двор, а выглядело как рана, открытая, влажная, пульсирующая.
Орефьев присел на бетонный блок, положил автомат на колени и только сейчас позволил себе почувствовать то, что давил с момента высадки. Страх. Настоящий, холодный, сосущий, который поднимается из живота к горлу и стоит там, мешая глотать. Он посмотрел на свои руки. Они тряслись. Мелко, едва заметно, но тряслись, и он сжал кулаки, чтобы унять дрожь, и не смог.
Мостовой подошёл и сел рядом, положив рацию на колено. Его лицо, обычно невозмутимое, как речной валун, выглядело серым.
— Палыч, «Гранит» запрашивает видео с камеры. Москва ждёт.
— Пусть ждёт. Скинь, что есть.
— Уже скинул.
Над Байкалом, над тем, что когда-то являлось самым глубоким и чистым озером на планете, висело бурое, рваное облако, и его основание сливалось с белёсой плёнкой, покрывшей воду, и различить, где кончается облако и начинается слизь, становилось невозможно. Всё это, облако, плёнка, заражённые, разрушенные дома, всё это было единым целым, единым организмом, который рос, расширялся, пожирал и не собирался останавливаться.
Герман смотрел на это и думал. Слизь поглощает неорганику, растворяет дерево, бетон, металл, стекло. Растворяет мёртвую органику, тела погибших. Но живых заражённых она не трогает. Она обходит их, обтекает, как вода обтекает камни. Значит, она различает. Значит, ей нужны эти люди, ей нужны носители, которые побегут дальше, укусят следующих, и те побегут ещё дальше, и так, волна за волной, от берега вглубь материка. Почему? Зачем? Если эта дрянь может растворить бетон, зачем ей нужны хрупкие, медленные человеческие тела?