Может быть, потому, что бетон не может ходить. Не может бежать. Не может забраться в автобус, доехать до города и заразить тысячи. Слизь ползёт медленно, три метра в минуту. Человек бежит со скоростью десять километров в час. Заражённый человек, посланный вперёд, способен покрыть за сутки такое расстояние, на которое слизи потребуется неделя. Вот и ответ. Она не глупая. Она чертовски умная. Или то, что ею управляет, чертовски умное.
Мысль обожгла. Орефьев поднял голову и посмотрел на юг, туда, где под водой, на дне древнего разлома, лежало нечто, отправившее всё это вверх, на поверхность, и в его серых глазах, усталых и покрасневших от порохового дыма, мелькнуло выражение, которое его бойцы видели редко и которое означало, что командир только что понял что-то важное, что-то, от чего становится хуже.
— Мост, — произнёс он тихо. — Передай «Граниту». Биологическая масса использует заражённых людей как средство распространения. Заражение происходит при контакте слизи с кожей или слизистыми оболочками. Инкубационный период, несколько минут. Слизь разумна или контролируется извне. Рекомендую ввести карантинную зону радиусом не менее двадцати километров от берега. Не допускать выхода заражённых за периметр. Любой ценой.
Мостовой посмотрел на него. Глаза радиста, маленькие, утопленные под массивными надбровными дугами, на мгновение расширились.
— Любой ценой, Палыч?
— Любой.
Мостовой кивнул и начал передавать. Его голос, сухой, монотонный, диктовал слова в микрофон, и эти слова уходили вверх, к антенне, к спутнику, к Москве, к людям, которые сидели в кабинетах с кондиционерами и пили кофе, и которым предстояло прочитать этот доклад и принять решение, от которого зависело, как будет выглядеть этот день в учебниках истории. Если, конечно, учебники ещё будет кому писать.
Над головой, рассекая горячий воздух, прошёл «Коршун», низко, на высоте сорока метров, и его тень скользнула по лицу Орефьева. Он проводил вертолёт взглядом, потом посмотрел на своих людей. Медведев перезаряжал магазины, вдавливая патроны большим пальцем, и его лицо оставалось неподвижным, но пальцы ходили слишком быстро, рвано, и один патрон выскользнул, зазвенев по бетону. Серебряков чистил затвор «эсвэдэшки» обрывком ткани, и его длинное, тонкое лицо выглядело спокойным, как у человека, который занят обычным вечерним ритуалом. Жук сидел, вытянув раненую ногу, и Ахметов перебинтовывал его бедро, быстро и молча. Копылов стоял у бетонного блока, уперев автомат в бедро, и смотрел на юг, туда, откуда ползла жёлтая мгла, и его раскосые глаза сужались всё больше и больше, пока не превратились в щёлки. Дроздов раскладывал оставшиеся боеприпасы на бетонном блоке, считал магазины, шевеля губами, и его рыжие бакенбарды потемнели от пороховой копоти.
— Товарищ майор, — послышался голос бойца СОБРа, молодого парня с разбитым лицом, который подбежал от «Уралов». — Подполковник Чесноков просит вас к нему. У нас трое «двухсотых» и семеро «трёхсотых». Двое из раненых… с укусами. Что с ними делать?
Орефьев посмотрел на парня. Тот отвёл глаза.
— Изолировать. Связать, если потребуется. Наблюдать. Если глаза побелеют…
Он не закончил фразу. Не смог. Парень кивнул и убежал обратно.
Из-за поворота шоссе, со стороны Сахюрты, донёсся крик. Женский, протяжный, полный отчаяния. За ним, второй, мужской, оборвавшийся коротким хрипом. И третий, детский, тонкий, который не оборвался, а тянулся и тянулся, пока не захлебнулся.
Герман поднял автомат, проверил магазин. Двадцать два патрона. Вернул магазин на место, щёлкнул предохранителем и встал.
— Группа, на позиции. Они идут.
Глава 4
Прошло чуть больше двух часов с того момента, как они откатились к развилке. Солнце уже висело гораздо ниже, но жара всё ещё не спала. Воздух над асфальтом чуть дрожал. Байкал больше не блестел. Он тлел.
Герман Орефьев стоял на высоте севернее Сахюрты, на голом каменном уступе Приморского хребта, где раньше туристы фотографировали закат. Теперь здесь развернули наблюдательный пункт. Бинокль, планшет с привязкой к ГЛОНАСС, громоздкий оптический дальномер 1Д14 на треноге. Внизу, в трёх с лишним километрах, лежал берег, изуродованный, чёрный, и по нему ползла белёсая масса, вздрагивая, как живая.