Она действительно дышала. Мужчина ловил себя на том, что считает пульсации. Раз, два, три. Потом волна сокращения пробегала по поверхности, и край плёнки продвигался ещё на пару метров. Там, где она касалась земли, трава мгновенно темнела, сжималась, уходила под слизь. Забор, который ещё час назад стоял у крайнего дома, уже накренился и растворялся, как сахар в кипятке.
Позади развернулась батарея. Четыре тяжёлых машины на шасси Т-72, прямоугольные пакеты направляющих, как челюсти, поднятые под углом. ТОС-1А. «Солнцепёки». Солдаты между собой звали их проще, «тосы» или «печки». На броне белели бортовые номера, краска слегка облезла, гусеницы покрывала пыль. Батарея стояла на обратном склоне, в четырёх с половиной километрах от берега, а свой НП Орефьев вынес на уступ, ближе к цели.
Командир батареи, майор артиллерии Головин, стоял рядом с Германом. Он был невысокий, плотный, с короткой стрижкой и круглым лицом. На шлеме закреплена гарнитура. В руках планшет с расчётами.
Чуть в стороне стояли двое гражданских в защитных костюмах, с нашивками какого-то научного центра. Их доставили вертолётом сорок минут назад. Один высокий, с лысеющей макушкой и бегающим взглядом, второй же пониже, с очками в толстой оправе.
И ещё двое. Полковник Жарков и тот самый человек в гражданском с вертолёта. Мужчина представился позже. Полковник ФСБ Воробьёв. Голос тихий, взгляд цепкий. Он не повышал тон, не командовал, а просто стоял и смотрел на озеро так, будто пытался разглядеть его в деталях.
— Майор, — позвал Жарков, глядя на Орефьева, — время пошло. Эвакуация почти завершена. Внизу остаётся только прикрытие и ваша группа. Нужно отрезать эту дрянь от трассы. Любой ценой.
Орефьев кивнул. Слово «любой» он уже сегодня слышал.
— Так точно.
Внизу, на шоссе, мотострелки и СОБР держали последний рубеж. Группа Германа разделилась. Медведев с Серебряковым занимали правый фланг, Жук с Копыловым прикрывали овраг, Ахметов остался у медиков, Дроздов работал с раненными.
Бакшеев лежал в чёрном мешке у борта санитарного «Урала». Его ещё не увезли. Некогда.
Орефьев поднял бинокль. Береговая полоса, от причала до первых домов, кишела заражёнными. Они шли плотной массой. Нет, не хаотично, а точно по невидимой сетке. В центре скопления над ними поднимался густой жёлтый пар. Он не рассеивался. Он держался столбом.
— Видите? — спросил один из учёных, тот, что с очками. — Концентрация летучих фракций растёт. Похоже на подготовку к выбросу. Если будет новый аэрозольный фронт, заражение уйдёт дальше по ветру.
— Ветер? — коротко бросил Головин.
— Запад-юго-запад, пять метров в секунду, — ответил оператор метеостанции.
— Дует с озера к берегу, — тихо пробормотал Жарков.
Головин кивнул.
— Работаем по Фазе один. Разрыв цепи. Две машины, по шесть. Остальные в резерве.
Он нажал тангенту.
— «Батарея-один», я «Купол». Подготовка к залпу. Цель номер один: береговая кромка, квадрат 78-42. Дальность три шесть ноль ноль. Угол возвышения по таблице номер четыре. Тип боеприпаса, термобарический. Подтвердить готовность.
В динамике зашуршали голоса.
— «Батарея-один», готовность первая.
— «Батарея-два», готовность первая.
Орефьев перевёл взгляд на Воробьёва. Фээсбэшник стоял спокойно, руки за спиной.
— Вы уверены, что это поможет? — спросил он негромко.
— Уверен, что иначе не поможет ничего, — ответил за него Жарков.
Воробьёв чуть кивнул.
— Главное, чтобы выжечь берег. В воду не бить. Объект на дне мы этим не достанем.
— В воду не бьём, — подтвердил со своего места Головин.
Жарков повернулся к Орефьеву.
— После первого залпа доклад в штаб. Москва на прямой линии.
Герман почувствовал, как внутри поднимается холод. Москва. Прямая линия. Кто-то там смотрит на монитор и ждёт, когда на берегу Байкала вспыхнет ад, сам находясь в безопасности.
— «Купол», — скомандовал Головин в эфир, — разрешение на огонь.
Короткая пауза.
— «Купол», я «Гранит». Разрешаю. Огонь.
Головин поднял руку.
— Огонь.
Машины дёрнулись. Ракеты вышли почти одновременно. Шесть огненных факелов с каждой пусковой, с рёвом, который прокатился по хребту и ударил в грудь. Воздух дрогнул.
Орефьев смотрел через бинокль. Первые ракеты легли на кромку берега. На долю секунды всё стало белым. Не красным, не оранжевым, а белым, ослепительным, как сварка в упор.