В эфире заговорили сразу несколько голосов.
— «Сокол», двигаем автобусы!
— «Вихрь», прикрываем правый!
Снизу донёсся гул двигателей. Герман видел, как автобусы с эвакуированными уходят по грунтовке, поднимая пыль. Дым накрыл первую линию прикрытия.
— Фильтры! — орал кто-то внизу.
— Глаза жжёт, мать его!
— Не снимай маску!
Головин скомандовал:
— После этого залпа, пауза. Ждём стабилизации ветра.
Воробьёв подошёл ближе к краю уступа, чуть приподнимаясь на носках, будто хотел разглядеть что-то впереди более отчётливо.
— Если ветер закрепится, то придётся переносить огонь глубже, — произнёс он.
— Глубже — это завод, — ответил Орефьев. — Там низина. Они туда стягиваются.
Он видел это. Через бинокль было прекрасно видно, как масса в районе старого лесопильного завода сгущается. Заражённые собирались плотным кластером, будто их тянуло туда. Жёлтый пар там был гуще всего.
— Они готовят новый выброс, — прошептал учёный.
— Не «они», — тихо поправил его Воробьёв. — Оно.
Головин уже считал координаты.
— Если ударим туда, завод сложится. Рикошетная волна может накрыть южный склон.
— Дистанция? — спросил Орефьев.
— Полторы до эпицентра.
— Наши?
— За три километра. В безопасности, если не полезут вперёд.
Герман нажал тангенту.
— «Буран-два», не продвигаться южнее выжженной полосы. Повторяю, не продвигаться. Сейчас будет жарко.
— Понял тебя, Палыч, — ответил Медведев.
Головин поднял руку.
— Третий залп. Полный пакет. Все машины.
Он приник к окуляру дальномера. Перекрестие легло на середину скопления, на крышу старого цеха. Взгляд мельком скользнул по столбцам таблицы стрельбы на планшете, сверяясь в последний раз.
— «Батарея», серия по цели номер три. Дальность тысяча четыреста восемьдесят. Угол возвышения сорок два. Веер по фронту. Готовность.
В наушнике отозвалось:
— Готовность.
— Огонь!
На этот раз ракеты ушли плотным потоком. Двенадцать. Потом ещё двенадцать. Земля под ногами задрожала.
Первый взрыв разорвал крышу цеха. Металл взлетел вверх, как будто он абсолютно ничего не весил. Второй залп лёг чуть глубже, в низину. Термобарический накрыл всё пространство завода. Масса не просто лопнула. Она втянулась внутрь огненного шара, как будто её засасывало.
— Вакуум, — пробормотал учёный с любопытством.
После детонации образовалась зона пониженного давления. Воздух, пепел, куски слизи потянуло в центр. А потом, вторая вспышка. Складские постройки сложились. Стены рухнули, погребая под собой остатки белёсой массы. Жёлтый пар вспыхнул и исчез.
На несколько секунд всё стихло. Потом до хребта докатилась ударная волна. Головин инстинктивно пригнулся. Один из расчётов не успел отойти за вал, и двоих бойцов швырнуло на землю.
— Контузия! — крикнул кто-то.
— Медик к третьей машине! Срочно!
Орефьев снова смотрел в бинокль. Низина завода превратилась в чёрную воронку. Ничего не двигалось.
— «Буран-два», доклад, — потребовал он.
— Тихо, — ответил Медведев. — Ни одного белоглазого. Всё, что было, легло. Только жар. Палыч, там реально пекло.
— Не входить, — жёстко приказал Герман. — Мёртвая зона минимум триста метров. Без масок не подходить.
Ахметов вышел в эфир.
— Есть ожоги дыхательных у двух мотострелков. Кашляют кровью. Работаем по протоколу.
— Протокол? — спросил Воробьёв.
— Ингаляционное поражение, — коротко ответил Орефьев. — Кислород через маску, дексаметазон, бронхолитики. Контроль отёка лёгких. И надеяться, что альвеолы выдержат.
Головин снял гарнитуру на секунду, утерев рукавом потное лицо.
— Боекомплект почти израсходован. ТЗМ подводит новые. Но это всё, что у нас здесь есть.
Орефьев молчал. Он смотрел дальше, за завод, на воду. Там, где плёнка доходила до выжженной полосы, она замедлилась. Биомасса не пересекала огненный барьер. Она откатывалась назад на десятки метров, будто наткнулась на стену.
— Барьер работает, — произнёс учёный, и в его голосе прозвучала надежда.
— На суше, — поправил Жарков.
Воробьёв тихо спросил: