Верещагин, не отрываясь от экрана, коротко бросил через плечо:
— Командир, у меня на тепловизоре уже видно. Внизу, в трёх километрах от берега, термические аномалии. Крупное пятно, метров двести в поперечнике. Похоже, они там собрались.
Мужчина чуть наклонил голову, пытаясь разглядеть что-то сквозь толстое бронестекло фонаря. Снизу простиралась тайга, густая, тёмно-зелёная, местами тронутая рыжими пятнами выжженной хвои. Между деревьями серой лентой тянулась трасса, и на ней, у развилки, виднелась россыпь мелких точек. Машины, палатки, фигуры людей. Чуть дальше, на голом каменном уступе, стояли четыре прямоугольные машины на шасси танка Т-72. Пакеты направляющих ТОС-1А были подняты под углом, и от них, даже с этой высоты, поднималась лёгкая дымка, остатки тепла после залпа. Капитан узнал эти машины сразу. «Солнцепёки». Он видел, как они работали ранее, как из их направляющих с рёвом вырывались ракеты, оставляя за собой огненные шрамы на берегу.
— Вижу батарею, — буркнул он. — «Печки» отработали. Смотри, у них за спиной сборный пункт. Автобусы, «Уралы», «скорые». Наши там крутятся.
Верещагин кивнул, хотя пилот этого не видел. Штурман был целиком поглощён своим экраном.
— Вижу. У них периметр держат мотострелки. И СОБР, кажется, чёрные каски видны. Работают по одиночным целям, которые из леса лезут.
Филинов плавно перевёл машину в лёгкий крен, заходя на новый курс, чтобы обойти дым, который поднимался с выжженной полосы. Дым был густой, желтоватый, и он не хотел гнать его в воздухозаборники, так как фильтры и так работали на пределе, а забитый пылью компрессор мог привести к помпажу двигателей на самом неудобном моменте.
— «Шквал-один», «Гранит». Координаты целей в квадрате семь-восемь-четыре-два, семь-восемь-четыре-три и семь-восемь-четыре-четыре. Удаление от береговой линии, от ста до трёхсот метров. Местность, открытая, галечные пляжи, остатки построек. Цели, скопления заражённых, биологическая масса.
— Принял. Захожу на боевой.
Филинов отпустил тангенту и повернулся к Верещагину.
— Слышал? Три квадрата. Работаем по очереди. Сначала НАР, потом пушкой добиваем, если что останется. «Атаку» пока не трогаем, бережём для крупных целей.
— Понял, — кивнул штурман, и его пальцы уже бегали по тумблерам, вводя координаты, выбирая тип вооружения, проверяя системы наведения. — Включаю блоки. Б-8В20, С-8ОФП. По двадцать ракет в каждом.
Под крыльями Ми-28 висели пусковые блоки. Филинов почувствовал, как машина чуть изменила центровку. Теперь она была тяжелее на крылья, и ручка чуть потяжелела в руке. Он компенсировал это лёгким движением триммера, и вертолёт снова пошёл ровно.
Снизу, под ними, проплывали последние отроги Приморского хребта. Тайга расступалась, уступая место каменистым осыпям, редким соснам, прижавшимся к скалам, как пьяные к забору. А дальше начинался берег, тот самый, о котором мужчина слышал по рации, когда они сидели в казарме и ждали подъёма по тревоге. Выжженная полоса. Чёрная, мёртвая, шириной в двести метров, там, где работали «Солнцепёки». Земля оплавилась, превратилась в стекловидную корку, и на ней не было ничего, ни деревьев, ни камней, ни следов биомассы. Всё выгорело дотла.
Но дальше, за этой чёрной полосой, начиналось другое. Капитан наклонился вперёд, вглядываясь сквозь бронестекло. Там, где «Солнцепёки» не достали, берег был покрыт чем-то белёсым, студенистым. Масса ползла по гальке, по остаткам причалов, по обломкам деревянных построек, и она шевелилась, медленно, ритмично, как дышащая ткань. По её поверхности пробегали волны сокращений, и каждая такая волна продвигала край плёнки на несколько метров ближе к воде. И по этой массе, прямо по ней, как по дороге, шли они. Заражённые.
Даже с девятисот метров Филинов видел их. Маленькие фигурки, двигающиеся рывками, неестественно, как марионетки на ослабших нитях. Они шли плотными группами, по десять, по двадцать, по тридцать человек, и все двигались в одну сторону, на север, в сторону трассы, в сторону сборного пункта, который Филинов видел минуту назад.
— Вижу, — тихо произнёс Верещагин, и в его голосе не было ничего, кроме сосредоточенности. — Первый квадрат. Скопление, человек шестьдесят, может больше. Идут по гальке, в ста метрах от кромки биомассы.
— Принял. Заходим с севера, против солнца. Снижаюсь до четырёхсот, скорость двести. Курс на цель.
Он плавно потянул ручку на себя, и Ми-28 начал снижаться, набирая скорость. Турбины взвыли выше, вибрация усилилась, и кабина заполнилась тем особым, плотным гулом, который пилоты называли «рабочим рёвом». Вертолёт накренился, заходя на боевой курс, и в этот момент солнце ударило в бронестекло, и Филинов инстинктивно прищурился, поворачивая голову так, чтобы блик не слепил.