Верещагин откинулся на спинку кресла, и Филинов услышал, как тот тяжело выдохнул в гарнитуру.
— Ну и денёк, — тихо произнёс штурман. — Ну и денёк, командир.
Пилот не ответил. Он смотрел вперёд, на тайгу, на серую ленту трассы, на далёкие сопки, и думал о том, что денёк действительно выдался хреновый. И что это ещё не конец.
***
На земле, у развилки, где сходились три дороги, тяжёлые огнемётные системы ТОС-1А «Солнцепёк» ждали своего часа.
Четыре машины на танковых шасси стояли в ряд, с поднятыми под углом пакетами направляющих, и выглядели они не как оружие, а как что-то культовое, жертвенное, ритуальное, будто чугунные идолы, развёрнутые лицами к приближающемуся врагу. Воздух вокруг них дрожал от жара, и дизельный выхлоп мешался с запахом горелой травы, а ещё химического и сладковатого, что шло от зарядов в направляющих.
Старшина Мелехин, командир первого расчёта, стоял у своей машины и вытирал лицо рукавом. Ему было сорок три года, и из этих сорока трёх он двадцать два провёл в армии, пройдя путь от рядового наводчика до командира расчёта, и за эти двадцать два года он видел много такого, о чём предпочитал не рассказывать. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в какие рамки. Никакой подготовки к этому не было. Никаких учебников, никаких наставлений, никаких даже инструкций.
Рядом, с выносным пультом, находился наводчик, рядовой Титов. Парню было двадцать лет. У него было бледное, веснушчатое лицо и светлые, почти белые ресницы, и он держал бинокль обеими руками, потому что руки тряслись. Мелехин это видел, но ничего не говорил. У него, честно говоря, у самого руки тряслись, когда он первый раз стрелял боевыми, двадцать лет назад. Это пройдёт. Или не пройдёт, но тогда и говорить уже будет не о чем.
— Цель в квадрате семь-восемь-четыре-два, — доложил Титов, и голос парня дрогнул на последней цифре. — Дистанция два-пять-ноль-ноль.
— Принял, — буркнул Мелехин.
Он повернулся к заряжающему, ефрейтору Астафьеву, который проверял направляющие. Тот был кругл, добродушен, и его лицо, покрытое слоем пыли и копоти, выражало ту непробиваемую невозмутимость, которая свойственна людям, привыкшим иметь дело с тяжёлым железом и большими калибрами.
— Готовы? — спросил Мелехин.
— Так точно, — ответил Астафьев и хлопнул ладонью по надгусеничной полке, как хлопают лошадь по крупу.
Мелехин нажал тангенту рации.
— «Купол», я «Печка-один». Готовность первая.
В динамике зашуршало, захрипело, потом прорезался голос, далёкий, искажённый помехами, но узнаваемый.
— «Печка-один», я «Купол». Ожидайте.
Мелехин ждал. Он стоял у машины, под этим жарким солнцем, и смотрел на восток, туда, где над лесом поднимался странный, белёсый туман. Не дым, не пар, а именно туман, густой, студенистый, который полз по верхушкам деревьев и пожирал небо.
Старшина смотрел на этот туман и думал о жене Наде, которая осталась дома, в военном городке под Читой, и ждёт его звонка, и не дождётся, потому что связь давно легла. А ещё он думал о сыне Стёпке, которому через месяц семь лет, и который хочет велосипед на день рождения, красный, с фонариком, и мужчина уже присмотрел один в магазине, на Советской. Он даже отложил деньги, и теперь думал о том, увидит ли он вообще этот магазин, эту улицу, этот город.
«Гребаные события», — подумал он с какой-то тоской.
Рация ожила.
— «Печка-один», я «Купол». Цель подтверждена. Разрешаю огонь.
Старшина сглотнул. Горло было сухое, как наждак.
— Принял. Огонь.
Он поднял руку и резко опустил. Титов нажал кнопку пуска.
Машина дёрнулась всем корпусом, и из пакета направляющих с ревущим, раздирающим воздух грохотом вырвались ракеты. Полпакета ушло в небо, пятнадцать огненных хвостов прочертили горизонт, и жар от стартов ударил в лицо. Мелехин непроизвольно зажмурился, и на мгновение ему показалось, что весь мир состоит из этого грохота, из этого жара, из этого рёва, и больше ничего нет, ни неба, ни земли, ни сосен, ни трассы, ни Нади, ни Стёпки.
Потом он открыл глаза. Там, на востоке, куда ушли ракеты, вспыхнуло. Не огнём, а чем-то большим, чем огонь, чем-то, что нельзя было назвать просто взрывом, потому что взрыв, это мгновение, а это продолжалось, нарастало, расползалось. Термобарические заряды превратили участок леса в ад. Воздух вспыхнул. Земля вспыхнула. Деревья, те, что ещё стояли, превратились в чёрные, обугленные палки, а потом и палки исчезли в слепящем, бело-оранжевом зареве. Ударная волна докатилась до позиций через несколько секунд, тугая, плотная, как стена воды, и Мелехин почувствовал, как она прошла сквозь него, сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости. Зубы звякнули, и в ушах зазвенело тонко и пронзительно.