«Твою мать».
— Есть накрытие! — крикнул Титов, не отрываясь от бинокля. — Горит! Всё горит!
Старшина тоже поднял бинокль. Там, где минуту назад был лес с ползущей по нему белёсой дрянью, теперь пылало огненное озеро. Термобарическая смесь выжгла кислород на огромной площади, и всё, что было внутри этого периметра, погибло, сгорело, испарилось. Масса горела. Она горела с шипением, с треском, выбрасывая вверх столбы вонючего, жёлтого дыма, и мужчина на секунду почувствовал облегчение, физическое, мышечное, как будто кто-то снял с его плеч мешок с песком.
Но потом, за стеной огня, за дымом, он увидел, что масса всё ещё двигается. Не там, где попали ракеты, а дальше. Левее. И правее тоже. Она обходила выжженный участок, обтекала его, как река обтекает камень, и продолжала ползти вперёд. Мелехин опустил бинокль, и посмотрел на Титова. Титов посмотрел на него, и оба поняли одно и то же, хотя ни один не произнёс этого вслух. Они не остановили её. Они только замедлили.
Над всем этим, над блокпостом, над бегущими людьми, над горящим посёлком, над батареей «Солнцепёков», которые снова готовились к залпу, висело солнце, безразличное и раскалённое. Оно светило одинаково ярко на живых и на мёртвых, на бегущих и на тех, кто уже не мог бежать, на солдат у блокпоста и на заражённых, которые выходили из леса бесконечной, молчаливой цепью. Оно светило на белый «Киа-Сид», который полз по трассе на запад, увозя семью от Байкала, от пляжа, от всего, чего они хотели от этого дня. Оно светило на мальчика, который сидел на асфальте и гладил кота по имени Барсик, и ждал маму, которая не придёт. Оно светило на медика, которая стягивала окровавленные перчатки и натягивала новые, и не позволяла себе думать о том, что это не закончится, что раненых будет больше, что её рук, её знаний, её силы не хватит.
И на востоке, за стеной дыма и огня, масса продолжала ползти. Медленно, неотвратимо, безразлично ко всему, что люди бросали ей навстречу, к пулям, к ракетам, к огню, к воде. Она ползла, и лес перед ней редел, земля под ней менялась, и мир, тот мир, который знали все эти люди, все эти солдаты, врачи, пожарные, семьи в машинах, дети с планшетами и коты на руках, этот мир сжимался, отступал, уменьшался с каждым метром, который она проходила. И никто ещё не знал, можно ли его отстоять.
Глава 7
Рассвет ещё не наступил, но ночь уже теряла свою силу. Над Байкалом висела тяжёлая, сизая предутренняя дымка, плотная и неподвижная. Вода совсем не отражала небо. Она лежала тёмным пятном, матовым, безжизненным, чем-то похожим на выжженное стекло, и только в самом центре, далеко от берега, где заканчивалась мелководная прибрежная зона и начинались настоящие байкальские глубины, едва заметно дрожала поверхность. Там находилась точка, которую в эфире теперь называли просто «Ноль».
На северном склоне, в трёх километрах от воды, развернули полевой командный пункт. Его составляли две большие брезентовые палатки с усиленными дугами из стального профиля, дизельный генератор в металлическом кожухе, который тихо тарахтел на холостых оборотах и давал ток на аппаратуру, антенны спутниковой связи на треногах, мобильный гидроакустический пост с кабельной катушкой и столы с мониторами, закрытые с ночи брезентом от конденсата. Воздух вокруг пах гарью, дизельным выхлопом и кислым, едва уловимым, что осталось после термобарических ударов. Этот запах въедался в одежду, в кожу,.
Орефьев стоял чуть в стороне от общей суеты, у кромки каменного уступа, и смотрел вниз, на берег. Его группа была сведена к охране периметра и резерву. Решения принимали другие люди, и его задача теперь сводилась к тому, чтобы наблюдать, докладывать и не мешать.
На складном металлическом столе под навесом лежала крупномасштабная карта акватории. Поверх неё была расстелена прозрачная полиэтиленовая плёнка с нанесёнными маркером кругами, обозначающими зоны контроля. В центре красным крестом отмечена точка «Ноль». От неё расходились концентрические зоны, подписанные мелким почерком с указанием дистанций в метрах.