Секунда. Две. Из хвостовой части самолёта отделился предмет. Прямоугольный контейнер с характерными пропорциями. Не грузовой мешок, а именно контейнер, с жёсткими стенками. Он пошёл вниз быстро, с ускорением, потом за ним раскрылись парашюты. Белые купола на сером фоне неба выглядели почти красиво, и совсем не вязались с тем, что было внизу.
— Есть отделение, — объявил оператор. — Время ноль-пять-ноль-четыре.
Контейнер снижался довольно медленно под куполами, постепенно смещаясь по ветру. Орефьев следил за ним в бинокль. Белые купола поочерёдно сворачивались, ступенями, и последний отстегнулся уже в метрах тридцати над водой. Контейнер вошёл в Байкал. Вода приняла его с тяжёлым плеском. Брызги поднялись на несколько метров, и поверхность озера в месте входа дрогнула. Но не так, как от обычного удара, а как-то иначе. Плёнка, которая ещё сохранялась на поверхности ближе к центру акватории, пошла мелкими сокращениями, как живая ткань, получившая укол. На мгновение показалось, что она пытается сомкнуться вокруг места входа.
— Вход в воду, — проговорил оператор, подтверждая. — Время ноль-пять-ноль-девять.
Контейнер исчез под поверхностью. Несколько секунд ничего не происходило, а потом на мониторе появилась первая отметка.
— Герметизация снята, — чуть громче произнёс оператор, глядя на экран. — Аппарат переведён на автономный режим. Контакт устойчивый.
Воробьёв сделал шаг к монитору.
— Скорость?
— Набирает. Десять узлов. Двенадцать. Идёт на погружение.
Орефьев перевёл бинокль с неба на воду. Точка входа слегка вспухла и опала. Жёлтый пар над центральной частью акватории никуда не делся, он по-прежнему висел неподвижным столбом. Плёнка вокруг места погружения начала пульсировать чаще и быстрее, как будто реагируя на присутствие чего-то нового.
— Он проходит поверхностный слой, — пробормотал учёный с очками, не отрываясь от монитора. — Если коагулянт начнёт работать на этой глубине, то мы увидим реакцию почти сразу.
— Если сработает, — произнёс Воробьёв без выражения.
Жарков ничего не сказал. Он стоял и смотрел на экран, и его лицо было совершенно непроницаемым.
Оператор продолжал докладывать тихо, ровно, почти монотонно, перечисляя цифры:
— Глубина двадцать метров. Сорок. Шестьдесят. Связь устойчивая. Шум в пределах нормы. Скорость снижения стабильна.
Один из учёных, второй, молчавший до этого, тихо переговаривался с офицером. Орефьев расслышал только фрагменты. Что-то про давление воды на глубине, про расчётный порог, про допуск корпуса. Видимо, они беспокоились о целостности аппарата.
— Восемьдесят метров. Сто. Сто двадцать. Боковой сонар включён.
На другом мониторе появилось изображение. Тёмное, зернистое, с трудом читаемое, но Орефьев разглядел на нём полосы слоёв воды и тёмное пятно в нижней части, неровное по форме.
— Фиксирую аномалию в подстилающем горизонте, — объявил оператор немного более оживлённо. — Полость на отметке сто восемьдесят пять, сто девяносто метров. Форма нерегулярная, диаметр порядка сорока метров. Это не природная структура. Стенки слишком ровные для трещинной аномалии.
«Здесь и ежу понятно, что не природная», — подумал Герман.
Учёный с очками повернулся к Жаркову.
— Это оно. Там должен находиться фрагмент объекта. Или то, что от него осталось после удара о дно.
— Понял, — коротко произнёс Жарков. — Оператор, продолжай.
— Глубина сто пятьдесят метров. Сто семьдесят. Скорость снизилась до пяти узлов. Аппарат переходит в режим финального спуска.
— Какое время до достижения цели? — спросил офицер.
— Ориентировочно три минуты. Может, четыре. Зависит от течений на глубине.
Жарков выпрямился, потёр ладонями лицо и посмотрел на Воробьёва. Тот стоял, не двигаясь, руки всё так же в карманах. Полковник чуть кивнул ему. Тот ответил тем же, молча.
— «Буран-один», — произнёс Жарков, не повышая голоса, не глядя на Орефьева, — вести визуальное наблюдение за поверхностью. Фиксировать всё.
Герман не ответил, потому что в этот момент оператор подал голос: