— Что это меняет? — спросил Жарков.
— Если это был автономный аппарат с заложенной программой, то мы имеем дело с устройством. Умным, возможно, но всё-таки устройством. Его можно остановить. Если управление велось извне, то всё усложняется.
Жарков смотрел на учёного несколько секунд.
— Вы лично склоняетесь к какому варианту?
— К первому, — произнёс учёный без особой уверенности. — Пока.
Это «пока» снова повисло в воздухе. Орефьев заметил, что Воробьёв при этом слове чуть поморщился.
Герман отошёл от стола и вернулся к краю уступа. Солнце поднималось, и свет становился ярче, острее. Он снова поднял бинокль. В акватории, там, где была точка «Ноль», вода оставалась чуть темнее, чем вокруг. Это могло быть иловым выбросом, а могло быть чем-то ещё. С поверхности не определишь.
Рация зашипела.
— «Буран-один», я «Гранит». Подтвердите визуальный статус акватории.
Герман нажал тангенту.
— «Буран-один». Поверхность спокойна. Пульсаций нет. Жёлтый пар в точке «Ноль» отсутствует. Периферийная плёнка распадается. Вторичных выбросов не наблюдаю.
Пауза.
— Добавь, что мониторинг продолжается, — произнёс Жарков, не оборачиваясь.
— Мониторинг продолжается, — послушно повторил Орефьев в рацию.
— Принято, «Буран-один». Конец связи.
Герман опустил рацию и поднял голову. Солнце уже полностью вышло над хребтом. Его луч скользнул по воде и ударил в глаза, резкий и неожиданный. Орефьев прикрылся ладонью, потом снова посмотрел на Байкал. Озеро выглядело почти мирным. Почти.
Снизу донёсся голос. Медведев что-то говорил Жуку, и тот качал головой. Потом лейтенант посмотрел наверх и увидел Орефьева. Ничего не сказал, а просто посмотрел, кивнул. Герман кивнул в ответ.
Воробьёв подошёл к нему. Он достал пачку сигарет, вынул одну, прикурил, сделал затяжку и выдохнул дым в сторону. Потом взглянул на озеро.
— Что вы думаете? — спросил он негромко.
Орефьев не торопился с ответом. Он вспомнил пляж в Сахюрте, крики, белые глаза, выжженный берег, удар под землёй. Вспомнил лицо Бакшеева в момент падения и лицо Ахметова, когда тот убрал руки от раны.
— Думаю, что мы сделали то, что могли сделать, — произнёс он наконец. — Остановили счёт.
Воробьёв сделал ещё одну затяжку.
— Вы верите, что это надолго?
Герман помолчал.
— Не знаю, — сказал он честно. — Я не учёный. Я умею удерживать позицию. Но позиции не держат вечно. Их либо снимают по приказу, либо теряют.
Воробьёв чуть повернул голову.
— Значит, вы не считаете это победой.
— Нет.
— А чем считаете?
Герман смотрел на тёмное пятно в центре акватории, на мёртвых рыб у берега, на выжженную полосу, которая теперь делила берег надвое.
— Считаю, что мы выиграли время, — произнёс он. — И заплатили за него озером.
Воробьёв не ответил. Он докурил, уронил окурок на камень, придавил носком. Потом развернулся и пошёл обратно к столу, где Жарков уже диктовал что-то в микрофон, и оператор сидел в наушниках. Спокойные линии сигнала бежали по мониторам.
Орефьев остался стоять у края уступа. Снизу снова послышался голос Дроздова, сердитый, привычный. Что-то про боекомплект. Потом голос Ахметова, ровный и спокойный. Потом тишина.
Он посмотрел на восток, туда, где солнце уже поднялось достаточно высоко и заливало хребет ласковым утренним светом. Где-то там, за хребтом, в Иркутске, просыпались люди, которые ещё не знали. Или уже знали что-то, по слухам, по обрывкам новостей, по закрытым группам в мессенджерах, где гуляли расплывчатые видео и путаные тексты. Но полностью, во всей полноте, не знал никто, кроме тех, кто был здесь.
Рация зашипела снова, и голос штаба попросил подтвердить координаты ближайшего поста наблюдения. Орефьев ответил, назвал цифры, выслушал подтверждение. Потом убрал рацию.
Байкал лежал внизу, огромный и тёмный, и на его поверхности не было уже ни плёнки, ни жёлтого пара, ни тех белёсых разводов, что ещё несколько часов назад ползли от берега к берегу. Только мутная полоса у кромки воды и мёртвая рыба, которая покачивалась на мелких волнах с видом полного равнодушия к тому, что с ней случилось.