«… по уточнённым данным Министерства здравоохранения, число погибших в результате событий на озере Байкал превысило восемьсот человек. Данные продолжают уточняться. Более трёхсот пострадавших, подвергшихся воздействию неустановленного биологического агента, находятся в состоянии комы в медицинских учреждениях Иркутской области и Бурятии. Медики отмечают, что после уничтожения биомассы, как её назвали специалисты, состояние заражённых резко изменилось. Агрессивное поведение прекратилось, пациенты утратили сознание и не реагируют на внешние раздражители. Врачи делают всё возможное для стабилизации их состояния…»
Машинка в руке Натальи замолчала. Она тоже смотрела на экран.
«… въезд в прибрежную зону озера Байкал закрыт. На всех подъездных дорогах установлены блокпосты. Режим чрезвычайной ситуации федерального значения продлён на неопределённый срок. Группы учёных из Российской академии наук и специалисты Министерства обороны проводят отбор проб воды, грунта и донных отложений. По предварительным данным, активность в зоне так называемой точки «Ноль» снизилась до фоновых значений, однако зона остаётся закрытой для любого доступа…»
Наталья нажала кнопку на машинке. Жужжание возобновилось. Она снова провела по его голове, но медленнее, чем раньше, и рука её едва заметно подрагивала.
Герман молчал. На экране сменился сюжет. Корреспондент стоял на фоне бетонных блоков, за которыми виднелись военные грузовики. Камера скользнула по колючей проволоке, по солдатам в масках, по знаку «Проезд запрещён».
Женщина выключила машинку, взяла щётку и стряхнула волосы с его шеи и плеч. Мелкие колючие обрезки посыпались на пол.
За окном салона проехал городской автобус. Синий, с рекламой на борту. Яркие буквы и фотография прозрачной воды, зелёных сопок, белого катера. «Отдых на Байкале. Незабываемые впечатления. Бронируйте сейчас».
Автобус остановился на остановке прямо напротив витрины. Двери открылись, вышли двое, зашла женщина с сумками. Двери закрылись.
Герман смотрел на рекламу. Наталья тоже.
Автобус тронулся и уехал, оставив после себя облачко выхлопа, которое медленно растворилось в тёплом воздухе.
Наталья сняла с него накидку, встряхнула, повесила на крючок. Орефьев провёл ладонью по голове. Гладко. Почти ничего не осталось, и лишь только лёгкая щетина под пальцами.
Он посмотрел на себя в зеркало. Лицо осунувшееся, вид не очень. Хотя глаза уже не красные от недосыпа, как это было в первые дни.
Наталья стояла рядом, чистя щёточкой машинку, ожидая, пока он поднимется.
Герман встал, одёрнул куртку. Полез в карман за деньгами, положил купюру. Администратор за стойкой взяла деньги, пробила чек и протянула ему сдачу.
Мужчина уже развернулся к двери, когда внезапно остановился.
— Наталья, — произнёс он её имя, прочитав на бейджике. — А вы во сколько заканчиваете?
Она посмотрела на него. Глаза у неё были светло-карие, и в них мелькнуло что-то. Может, настороженность или удивление, или и то и другое.
— А с какой целью интересуетесь?
Герман пожал плечами. Жест получился неловкий, совсем не командирский.
— Просто хотел проводить. Посидеть где-нибудь, если вы свободны, конечно.
Женщина молчала. Секунду. Две. Три. Администратор за стойкой опустила глаза в телефон, делая вид, что не слушает.
Наталья чуть наклонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом краешек её губ дрогнул.
— Почему бы и нет. В восемь.
Герман кивнул.
— Значит, до восьми?
— До восьми, — подтвердила она.
Он улыбнулся. Быстро, почти незаметно, и от этой улыбки его лицо изменилось, стало моложе на несколько лет.
— До восьми, — повторил он и вышел из салона.
Дверь закрылась за ним с мягким стуком. Колокольчик над притолокой звякнул.
Наталья стояла у своего кресла и смотрела сквозь витрину, как он идёт по тротуару. Прямая спина, широкие плечи, размеренный шаг. Солнце било ему в затылок, и обритая голова блестела.
Мужчина дошёл до перекрёстка, повернул за угол и исчез. Наталья опустила взгляд на пол. Мелкие русые волоски лежали вокруг кресла, как опавшая хвоя. Она взяла веник и начала сметать их в совок, привычными, механическими движениями, и на её лице, всё ещё покрасневшем, всё ещё шелушащемся, держалась полуулыбка, лёгкая, едва заметная, первая за эти дни.