Наталья снова поднялась, хватая ртом воздух, который теперь был наполнен горячим, влажным паром, пахнущей гниющей органикой и донным илом, и этот пар обжигал горло, оседал на коже липкой, маслянистой плёнкой.
Небо над ними потемнело, хотя солнце всё ещё стояло в зените. Пар, поднявшийся из озера, сгустился в подобие облаков, и сквозь эту муть пробивался неестественный, желтовато-коричневый свет, как во время песчаной бури. Сверху начал падать дождь, но это был не обычный дождь, а горячая, грязная взвесь, сконденсировавшаяся из пара и донной мути. Капли, падая на спину и голую грудь Натальи, оставляли красные, быстро вздувающиеся следы, похожие на ожоги от кипятка, и она закричала, скорее уж от неожиданности, чем от боли, хотя боль тоже была, острая, мгновенная, прошивающая кожу десятками раскалённых иголок. Женщина прикрыла голову Владика ладонью, но он всё равно вскрикивал каждый раз, когда очередная капля попадала ему на шею или на руки, и она чувствовала, как он вздрагивает, вжимаясь в неё всем телом.
Потом последовал ещё один толчок, более сильный, чем первый, и асфальт под ногами пошёл волнами, вздыбливаясь и раскалываясь на неровные, острые плиты. Одна из припаркованных машин, чёрный внедорожник с байдаркой на крыше, подпрыгнула на месте, перекосилась, завалилась на бок и покатилась вниз по склону, прямо в толпу бегущих людей, и Наталья услышала, как кто-то закричал особенно страшно, обрывисто, и крик оборвался, захлебнувшись. Она не стала смотреть, кого раздавило внедорожником. Она не хотела этого знать.
Машина. Их машина. Серый «Солярис» стоял метрах в пятидесяти, чуть наискосок, и выглядел так, словно ничего не произошло, и лишь только бампер и капот покрывала густая, быстро подсыхающая корка из озёрной грязи и мелких водорослей. Заднее стекло у соседнего автомобиля, новенького кроссовера, лопнуло и осыпалось внутрь, а «Солярис» каким-то чудом уцелел, только накренился немного, когда асфальт под ним пошёл трещинами.
Наталья оставила его незапертым, потому что с пляжа машина просматривалась отлично, да и парковка хорошо охранялась. Ей не нужно было шарить в карманах, которых не было. Ей не нужно было искать ключи, которые остались в замке зажигания. Она просто рванула заднюю дверь, распахнула её настежь и почти швырнула сына внутрь салона. Он ударился плечом о подголовник переднего сиденья, скользнул вниз, на пол, между сиденьями, и остался там, свернувшись в комок, подтянув колени к подбородку, закрыв глаза. Его маленькое тело дрожало крупной, непрерывной дрожью, но он не издавал ни звука, и это молчание в сочетании с дрожью пугало Наталью больше, чем всё, что она видела за последние три минуты.
Она захлопнула заднюю дверь, распахнула водительскую, упала на сиденье, больно ударившись боком о рычаг переключения передач. Ключи торчали в замке зажигания, тёплые от солнца, и когда она повернула их, двигатель завёлся с пол-оборота, коротко взвыв и заработав ровно, почти успокаивающе. Женщина воткнула передачу, выжала сцепление, и машина, пробуксовывая колёсами в грязевом месиве, рванулась вперёд, подпрыгивая на трещинах и выбоинах.
Наталья сидела за рулём совершенно голая до пояса, если не считать плавок, которые чудом удержались на бёдрах. Грудь была покрыта красными точечными ожогами, грязью и песком, но она этого не замечала, как не замечала боли в ободранных коленях и саднящих ладонях. Она смотрела только на дорогу.
Женщина даже не посмотрела в зеркало заднего вида, когда выруливала на просёлочную дорогу, уходящую в сосновый лес. Она не видела, как вторая волна, поменьше первой, но всё ещё смертоносная, накрыла остатки пляжа и начала медленно, нехотя отступать, унося с собой перемолотые тела, доски, пластик и обломки человеческого счастья. Не видела, как на поверхности озера, там, где в глубину ушёл раскалённый шар, начало расплываться гигантское, антрацитово-чёрное пятно, похожее на раскрывшийся зрачок. Оно растекалось медленно, но неумолимо, пожирая прозрачную бирюзу, одну квадратную морскую милю за другой, и вода в этом пятне не блестела, не отражала небо, как будто весь свет, падающий на неё, уходил вглубь и исчезал там без остатка.
Она не знала и не могла знать, что удар пришёлся в глубоководный жёлоб на стыке Малого Моря и основной акватории, туда, где дно обрывается на двести метров вниз, в вечную тьму, и что объект, вошедший в воду на гиперзвуковой скорости, не развалился и не взорвался. Он сохранил свою структуру, эту неестественно гладкую, пористую оболочку, и теперь лежал на дне, в толще чёрного ила, медленно остывая и разворачивая что-то внутри себя. Что-то, что начало шевелиться в ту самую секунду, когда холодная байкальская вода хлынула в микроскопические поры его поверхности. Что-то, что уже выпустило первые, пока ещё тонкие и невидимые нити в окружающий ил.