- Будет тебе... Хва-а... - задыхаясь, вырывался Акимыч.
Бережливо положив конверт в заячий треух, Митяй пошел к свату. И не шел, а бежал по-молодецки, вприпрыжку. "Стало быть, в действующую армию, к Алешке подалась. Проняло... Ну и бедовая!" - радуясь, соображал Митяй. По пути к Игнату он полюбовался новым срубом. Ему всегда правилась ретивость свата, затеявшего строить дом для молодоженов, а сейчас, когда Наталья оказалась там же, на фронте, рядом с Алексеем ("Ишь ты, ровно сговорились!"), Митяй был прямо-таки в добрейшем расположении духа.
Подойдя к избе, Митяй на радостях рванул дверь, но она оказалась на щеколде. Постучал - никто не отозвался. "Куда его унесло?" - осерчал Митяй.
С гумна донесся звон пилы. Шмыгнув через лаз в заборе, Митяй увидел свата возле сложенных горкой дров. Широко расставив ноги, он пилил укрепленную на козлах слегу. Ему помогала Верочка, разгоряченная, с капельками пота на носу. Слега была сырая, пахнущая горькой осиновой живицей, и пила то и дело зарывалась.
- Какая нам весть-то под-ва-ли-ла! - пропел Митяй.
Верочка на миг остановила руку, которой держала пилу. Стальное полотно взвизгнуло, упруго изогнулось. Игнат, кажется, не расслышал и заворчал на дочь, чтобы та не зевала.
- Все же дождались весточки от Натальи. Слышишь, сват? Дождались радостей!..
Игнат устало выпрямился, потрогал подбородок с отрощенными волосами, в которых застряли мелкие опилки, и сказал с нарочитой небрежностью:
- Пора бы ей, заблудшей, найтись!
Они прошли в избу.
- А твой все молчит? - подсаживаясь вместе со сватом к столу, спросил Игнат.
- Так они ж, чую, в действующей армии... Сообща отписали, - умилился Митяй, держа перед собой, как драгоценную пошу, письмо.
- Ну-ну, - протянул Игнат и придвинул ближе к себе семилинейную лампу, выкрутил фитиль. Свет разлился по стенам, оклеенным газетами, кругом лег на потолке, заблестел на листьях домашних цветов, ухоженных Верочкой.
Игнат достал с полочки, на которой раньше чадила лампадка, очки с повитыми проволокой дужками. Переполненный радостью, тою радостью, которая редко волнует пожилого человека, а уж если заберет, то целиком, без остатка, Игнат поднес к глазам конверт, почему-то просветил его у стекла лампы, повертел в руках, точно приноравливаясь, с какого конца надорвать.
- Из ума у меня не выходила, - подобревшим голосом заговорил он. Чуяло мое сердце, что Натальюшке там и быть...
- Да не тяни, батя, читай, - попросила Верочка. Она, как и старый Митяй, затаив дыхание, смотрела на конверт: в нем, казалось, само счастье лежит, вот только раскрой, и просветлеет, будет теплее на сердце.
Наконец Игнат осторожно надорвал конверт, вынул плотный листок бумаги.
- "Дорогие мои папа, Верочка и все остальные родственнички, с поклоном к вам..." - не торопясь прочитал Игнат и подмигнул свату: - Вишь, как дело обернулось. А тоже каркали: сбежала из дому, отреклась... Наталья, она умница...
Переждав минуту, словно бы давая возможность понять значимость его слов, Игнат продолжал медленно читать:
- "...Прости, отец, но я должна сознаться, и пусть вас это не пугает: на фронт я уехала вместе... вместе..." - повторил Игнат и, не докончив, поперхнулся, будто что-то застряло в горле.
- Батя, ну читай же! Просто изводишь, - привстала и, заглядывая в письмо, сказала Верочка.
- Постой, дочка. Что-то у меня зрение, кажись, того... ослабело, ответил Игнат. Сняв очки, подул на стекла, вытер подолом рубашки и через силу выдавил слова: "С Петром Завьяловым, и моя жизнь, мое сердце принадлежат ему... А с Алексеем покончено. Он стал для меня... чужим..."
Верочка вскрикнула, убежала в другую комнату, бросилась на подушку и зарыдала. Из рук Игната письмо выпало; хватаясь за край стола, он застонал, опустил голову, точно подставляя ее под страшный и неизбежный удар. Сидел недвижимо, ничего не видя, даже не слышал, как скрипнула дверь. В сенцах кем-то задетая пила, торчавшая на рогулинах козла, звякнула и потом растревоженно ныла...
Опомнясь, Игнат вдруг вскочил, выбежал в сенцы и, тараща глаза, увидел на стене холодно блеснувшее лезвие топора. Схватив его, Игнат выскочил на улицу, подбежал к новому срубу и начал колотить обухом по рамам, по двери...
- Не надо, батя! Пожалей нас! - заголосила выскочившая следом за ним Верочка.
- Не подходи! Все порушу!
- Ну и рушь... Тебе не жалко... Мать в могилу сошла, сестра покинула... На - и меня бей! - с отчаянной решимостью крикнула Верочка и смело шагнула к нему. Еще один взмах, и удар пришелся бы по Верочке. Отец вздрогнул, и руки его стали вдруг непослушными: топор с тупым лязгом ударился о лежащее на земле бревно.
...С той поры клипом вошел в души сватов разлад. Правда, как и прежде, Игнат питал к свату Митяю уважение, но уже не мог с ним поладить, когда все, что их роднило, было опозорено. А Митяй, не чувствуя за собой и сыном какой-либо вины, не хотел даже видеть Игната. "Ну его к лешему, думал он. - Отпустил вожжи, и сперва сбежала жена, а теперь вот Наталья выкобенивается".
И отныне повелось строго: если один появлялся в правлении на сходе, другой туда не шел; если Игнат поутру заходил на колхозный двор, чтобы взять лошадь, то Митяй забирался в темный закуток конюшни и пережидал, пока тот не скроется с глаз.
Как-то понадобились Митяю тонкие ивовые прутья: поизносились, прохудились кошелки, не в чем стало овес носить, и эти лозинки нужны были позарез. Но росли они за селом, в пойме реки, и как на грех, чтобы пройти туда, не миновать Игнатовой избы. Подумывал Митяй пробраться ночью, да в темноте несподручно рубить. К тому же пойма местами не замерзла, зияла торфяными ямами, и немудрено было увязнуть.
Митяй решился идти днем, только с глубоким обходом, чтобы держаться подальше от избы Игната.
С топориком, засунутым под веревочный пояс, Митяй перешел через мост на ту сторону реки и крался бережком. Долгим был этот окольный путь, идти приходилось по крутому обледенелому откосу, по кустарникам. Набрался он, как неприкаянный пес, колючек, цепких репьев, но упрямо крался дальше, увязал в глине, исцарапался, продираясь через кусты.
Напротив Игнатовой избы, чтобы не оказаться на виду, пытался сползти с откоса, но поскользнулся, полетел вниз и угодил прямо в незамерзшую, слегка припорошенную снежком полынью. Рванулся было встать - подвернулась ушибленная левая нога, и он опять упал, растянувшись на самом зыбком месте. Тягучая жижа все больше засасывала в яму. "Фу, черт, ведь сам же вырыл ее, торф летом выбирал отсюда, а теперь гибну", - с тревогой подумал Митяй.