В эту минуту ему ужасно захотелось продлить свою бренную жизнь. Ведь не умирать же в самом деле в этой зловонной яме. В нем еще были силы, и он, уцепившись руками за корень ольхи, вылез на поверхность. Присел в мочажине на кочку, долго тер колено, снял насквозь промокшие валенки, выжал грубошерстные теплые чулки, которые связала ему Аннушка к зиме.
Что же делать? Неужели возвращаться назад с пустыми руками? Нет, Митяй еще ни перед чем не пасовал. На время он даже забыл об Игнате. Ему вовсе не хотелось заглядывать вон на тот берег, но глаза нет-нет да и косились на реку, на Игнатову избу.
Пока он сидел в мочажине, как нарочно, появился на задворках Игнат. Постоял, ровно бы глядя прямо на него, попавшего в беду Митяя, потом, сдается, махнул рукой - дескать, тони, все равно и соломинки не подам! - и присел по нужде у стожка соломы. "Чтоб вам ни дна ни покрышки! Вся-то кобелиная порода!" - проклинал Митяй, прячась, однако, за кустами, чтобы не стать посмешищем в глазах ненавистного свата.
И, как знать, может, не случившееся, не то, что Алексей лишился жены, - молодой, не такую еще красавицу себе найдет! - а вот именно этот позор бесчестья, что лег теперь темным пятном на семью Костровых, жег Митяю глаза и отзывался в сердце незатухающей болью.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Последнее, что еще роднило Игната с Митяем, давало ему в одинокой жизни утеху, внезапно оборвалось. Находя причиной раздора дрянной поступок Натальи, ее измену, Игнат уже больше не надеялся помириться со сватом, хотя в душе и не считал его чужим. И к Алексею он относился с прежней привязанностью, любя его больше, чем дочерей, и если бы сейчас нечаянно он заявился, то Игнат, упрятав всякую гордость, поклонился бы ему в ноги.
- Парень-то какой! Чистый, как ребенок, - вслух думал о нем Игнат, ощущая, как слезы перехватывают горло. - Небось мерзнет там, в окопах, жизнь молодую истрепал, а она, дуреха!..
Тешить себя, что Наталья одумается и они вновь могут сойтись, Игнат не мог. "Как веревочке ни виться, а конца не миновать". Он не смел ни показаться на людях, ни тем более заговорить о своих родственных связях, и если кто заводил разговор, спрашивал о Наталье, он невнятно бурчал:
- Пущай сами как хотят. Но до них. Лишь бы с войной покончить.
Но, говоря так, Игнат понимал, что и с войной покончить не так-то просто. Приходя с работы (теперь Игнат делал все, что ему поручали: возил с поля на ферму солому, подправлял сорванную бурей крышу на коровнике), он раздевался, стаскивал подбитые кожей валенки и усаживался посреди пола, у печки-времянки. Печка была неказистая, простая на вид - старый ведерный чугун был вмазан в кирпичи, от него через всю избу тянулись колена железных труб, которые сразу же, как начинали топить, накалялись добела. Пока Игнат грел ноющие в тепле ноги, Верочка собирала вечерять. Взяв на себя заботы по дому, она трудилась безропотно и ни единым словом не огорчала отца.
- Батя, принести холодненькой квашенки из погреба? - спрашивала она, стараясь во всем угодить отцу.
- Сама квасила? Какая же ты у меня умница, - улыбался Игнат, слегка похлопывая ее по угловатому плечу. Верочке была приятна ласка отца, и она по привычке встряхивала головой, откидывала назад свисающую на грудь косу и спешила поделиться всякими домашними разностями:
- А у меня сегодня из дежки тесто чуть не убежало, - говорила она, не то хвалясь, не то укоряя себя. - Замесила, поставила, а сама - к Аннушке. И засиделась там. Прибегаю, а тесто уже поползло через край. Ох и наказание! Прямо места себе не находила.
В таком духе Верочка могла бы тараторить без умолку, но отец перебил, глядя на нее с удивлением:
- А зачем тебя понесло к ним в избу?
- В чью?
- Ну, к этим... Костровым?
- Почему же, батя? - спросила Верочка, остановись на нем широко открытыми в изумлении глазами. - Они нам родня.
Игнат усмехнулся в усы:
- И о чем же гуторили с Аннушкой?
- Ой, наговорились, и не упомнить всего, - простодушно ответила Верочка и в смущении добавила: - Даже гадали. Жив ли Алексей, и скоро ли кончится война... Ты бы поглядел, как складно ложилась карта: будто Алексей в дальней дороге, предстоит ему крупный разговор в казенном доме...
- Брось! - махнул рукой Игнат, не веривший гаданиям. - Какая может быть дорога, окромя окопов, а и насчет крупного разговора - побаски бабьи!
- Нет, батя, карта сбылась. Алексей письмо прислал.
- Да ну? - Игнат даже привстал. - Где же он, как с ним?
- Пишет, в каком-то переплете смертельном побывал... Весь, говорит, зарос. Только о ранах молчит, не хочет, наверно, расстраивать.
- Вестимо дело, - поддакнул Игнат. - Значит, объявился все-таки? И что он еще пишет?
- Больше, кажись, ничего. Поклоны шлет всем. И тебе и мне. Про Наталью особо пытает...
- Кланяется, значит, и нам, - сказал повеселевшим голосом Игнат. Ну-ну. Только вот Наталья-то свихнулась, дуреха!
Верочка на это ничего не возразила. Накинув на плечи вязаный платок, выбежала в сенцы, полезла в погреб, вырытый под избой. Скоро она принесла махотку с квашеным молоком и поставила ее на стол вместе с тарелкой блинов. Игнат ел степенно: обмакивал в густое молоко сложенный трубочкой блин, медленно отправлял его в рот, облизывал пальцы и опять тянулся к тарелке с ноздреватыми, пахнущими теплым пшенным паром блинами. Поев, он узнал, не приносил ли почтарь "Коммуну".
Верочка спохватилась, вспомнив, что не успела отдать отцу газету, которую второпях засунула в печурку, и принесла ее с торжествующим видом. Быстро убрав со стола, примостилась рядышком на лавке и ждала, как рассудит про войну отец. Сама она к сообщениям с фронта относилась хоть и серьезно, но мало что в них смыслила, а вот отец - иное дело...
По обыкновению, Игнат читал молча, шепча себе под нос. А на этот раз, уставясь глазами в сводку Совинформбюро, помрачнел и со стоном проговорил:
- Прут, окаянные! Чтоб им ни дна ни покрышки!
- Куда прут, батя? - простодушно спросила Верочка.
- К Москве подобрались, - и тяжко вздохнул. - Крутое время. Ты только погляди, куда немец махнул! Какие территории оттяпал! Украина в его руках, Крым... Не говоря уж о Белоруссии... Ума не приложу, доколь наши будут отходить? Пора бы уж окоротить и не дать себя в утрату.