- Вот так иные поступают, - добавил Гребенников и насупился. - Но я думаю, не строгостью нужно брать, а внимательностью. Женщина, она как воск, пригрей ее - и расплавится.
Помолчали. Кто-то вздохнул, кто-то закурил цигарку и, поперхнувшись дымом, закашлялся.
- Сам я немножко виноват, - переждав минуту, проговорил Костров.
- Возможно, - согласился Гребенников. - А как она характером?
- Кто ее знает, свыкнуться мы как следует не успели. Едва поженились, как в армию взяли. - А про себя Костров подумал: "Оставил ее, молодую... Может и загулять". Следя за его потускневшим взглядом, Бусыгин словно угадал его мысли:
- Поиграет и остепенится. Вот бы только война не грянула.
- Воевать-то вроде не с кем, - ответил Костров. - С неметчиной у нас лад. Не думаю, что полезут.
- Для кого неметчина, а для нас она теперь добрый сосед, - поправил капитан Семушкин.
- Войны не будет, - добавил Бусыгин и после долгого молчания спросил: - А все-таки скажите, товарищ комиссар, будет или нет война?
Послышался приглушенный смех.
- Чего же ты заклинал, если сам не уверен? - одернул его Семушкин.
- Откуда нашему брату знать? Мы же эти самые договоры не подписываем, - в сердцах ответил Бусыгин.
- Видите ли, договоры - это вопрос большой политики, сложной дипломатии, - медленно, раздумывая, заговорил полковой комиссар. - Наше правительство заключает их с чистым сердцем. Но силу эти договоры имеют тогда, когда и другая сторона честна и не превращает их в фиговый листок. Вы же знаете, как Гитлер топчет договоры. И кто поручится, что сегодня он разделается с малыми странами, приберет их к рукам, а завтра не пойдет против нас? Можем ли мы доверять ему? Нет. Значит, надо готовить себя к трудной, серьезной борьбе!
Умащиваясь на ночь, еще долго говорили бойцы, перебрасывались колкими остротами, вспоминали своих жен, невест и опять же думали о войне...
Постепенно голоса стихали. А зима по-прежнему злилась, бушевала, крепчал ветер, и над всем лесом стоял протяжный, беспокойный гул.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Опять в дорогу, и хлопот полно, и как-то немножко тревожно... Николай Григорьевич, его жена и дети - Алеша, с упрямым вихорком русых волос, Света, еще несмышленая, но умеющая сама заплетать косички и повязывать бант, - небольшая, как и у многих военных, семья Шмелева едет на новое место.
Муторными были сборы. Екатерина Степановна вместе с детьми жила в одной комнате, куда вселились еще во время финской кампании, и хотя знала, что придется уезжать, со дня на день ждала возвращения мужа, все равно приобретала вещи, обставляла комнату новой мебелью. А теперь пришлось многое продать, а то и просто подарить соседям. И все-таки, когда садились в вагон, вещей набралось много, и, внося в купе чемоданы, ящик, в котором был упакован радиоприемник, коробки и свертки, Николай Григорьевич, вспотевший, с взлохмаченными волосами, злился:
- Ох, этот переезд!.. Душу вымотает. Знаем ведь - живем на колесах, а не можем привыкнуть возить меньше барахла.
- Куда уж меньше, Коля? - разводила руками Екатерина Степановна. - Мы и так всю мебель за бесценок отдали.
- А приемник зачем везти? Нельзя на месте купить? А велосипед?.. Просто измотался с этими вещами!
- В вагоне отдохнешь. И чего сердишься? А ты, егоза, не мешай папе. Сиди вон у окна, - отстранила она рукой Дочку, которая поминутно просила подать ей то сверток, то корзиночку.
Света, поджав губы, нехотя отходила к окну, чертила на примороженном стекле елочки, а немного выждав, срывалась с места и бежала следом за отцом, который вносил вещи.
Звонко и далеко в морозном воздухе разносится гудок паровоза. Поезд набирает скорость. В купе, опершись руками на скамейку, сидит Николай Григорьевич. Ему ни о чем не хочется думать; он устал и теперь наконец отдыхает.
К нему на колени подсаживается Света.
- Папа, мы скоро приедем?
- Не успели отъехать, а ты уже о приезде. Надоело?
- Ни чуточки! - восклицает дочка и, задумавшись, тянет грустно: Папа, а почему мы киску нашу не взяли? Она теперь плачет.
Совсем неожиданно с места срывается Алешка.
- Что мы забыли! Что забыли!.. - восклицает он. - Папин портрет не сняли. Мама... все торопила!
- И утюг забыли, - добавляет упавшим голосом мать, как будто речь идет о чем-то значительном.
В купе появляется мужчина, полный, в темно-синем френче, в фетровых валенках. Света напрасно убивалась, заглядывая на верхнюю полку, где лежали оставленные кем-то вещи, - хозяин нашелся. И видать, добрый, потому что не успел поздороваться, как полез в свой потертый брезентовый саквояж и подал ей крупное, полосатое яблоко.
- Возьми, девочка. Это с наших яблонь, - сказал он.
Света смутилась, беря яблоко, и мать вынуждена была заметить:
- Что нужно ответить, когда дарят?
- Спасибо, - слегка поклонилась девочка, радуясь: у дяди нашлось яблоко и для Алешки, так что не придется делить с ним пополам. Свете хочется не только благодарить дядю, но и похвалиться, что она знает песенку про ежа и даже умеет писать буквы. Но дядя, кажется, не настроен ее слушать, потому что он щиплет себе усы и разговаривает с папой.
- Гляжу, переезжаете. Суетное это дело!
- Нет, дядя, на поезде так ин-те-рес-но! - вмешивается Света и даже подпрыгивает на мягком диване.
- Умница, - говорит дядя и, помолчав, пускается в рассуждения: - Я по себе сужу... Хоть и пуща кругом, болота, а доведись переезд... К примеру, выдвижение... Ни за какие гроши не соглашусь! Намыкался в свое время, когда в солдатах был.
- Значит, тоже служили в армии? - спрашивает Екатерина Степановна.
- Приходилось, - кивает человек во френче и потирает рукой лоб. Правда, много воды утекло с той поры. В гражданскую, под началом Буденного, на шляхту ходил!
- Дядя, а вы самого Буденного видели? - нетерпеливо спрашивает Алеша, которому всегда интересно слушать про войну.
- Бачил, - оживляется он. - Вот как с вами, товарищ комбриг, за одним столом сидел. Разные операции обмозговывали... Он же мне опосля, когда я по ранению списывался, саблю в награду подарил...
- Папа, а ты видел Буденного? Видел, да? Вот здорово! Расскажи, папа, - просит, сверкая восхищенными глазами, Алеша.
Но папа, как видно, не настроен ворошить в памяти прошлое, к тому же не любитель он похваляться заслугами даже в семейном кругу. Пообещав сыну рассказать в другой раз, Николай Григорьевич спросил попутчика: