В глазах плавал туман, по всему телу даже от малого движения разливалась немощь, но Даниэль попытался приподняться.
— Очнулся, гляди-ка, — грубо, хрипло и недоверчиво прозвучал со стороны чей-то не слишком дружелюбный низкий голос.
— Ну, что я говорил? — ответил ему второй, немногим более ровный, в котором слышался некоторый насмешливый задор. — Когда пиво?
— Да хоть сейчас, — ответил тот, что проспорил, полагая, очевидно, что аристократ так и не придет в себя либо что он сделает это позже.
Даниэль еще немного приподнялся, ухватившись за толстую ножку стола, повернулся спиной, облокотившись на нее же, когда удалось сесть. Он начинал чувствовать ноги и понял, что сейчас, несколько мгновений спустя, на него нахлынет вал колющей, слабой, но очень раздражающей боли. Он просто отлежал их, рухнув на пол и придавив собственным весом.
Уже начинало колоть и зудеть вовсю так, что крючило, что зубы сами собой сжимались, а лицо кривилось.
— Эй, — сказал выигравший, — Фирелли! Жнец великий, ты там как?.. — И не слишком решительно добавил: — Мать твою за ногу...
Даниэль протер глаза, попытался стереть с подбородка и губ налипшую и застывшую там дрянь, понял, что это кровь, одновременно убеждаясь, что не мешает прочистить нос, потому что он также забит засохшей кровью...
— Жив, — сказал он, разглядывая окружающее пространство. Голос его был низким и севшим, юноша даже сумел удивиться, хотя чувства его сейчас были очень слабыми, едва шевелившимися. Он пока еще не совсем пришел в себя.
Туман в глазах тем временем улегся, и Даниэль разглядел все, что замерло вокруг, наблюдая за его пробуждением.
Смотреть, в общем и целом, было не на что. От многолюдия трактира остались лишь шестеро человек. Вернее, трое людей, два оборотня-карна и один полурослик. Те двое, что сидели к Даниэлю ближе всего, были человеческого рода; остальные четверо устроились в углу, с оружием, открыто лежащим на столешнице рядом с каждым из них. Повернувшись в сторону пришедшего в себя Даниэля, они угрюмо бросили каждый по фразе и тут же вернулись к негромкому обсуждению чего-то, очень увлекавшего всех четверых.
Ближние двое, напротив, рассматривали юношу пристально и внимательно. Больше им скорее всего делать было просто нечего. Один из них, грузный бородатый детина, средних лет и уже наполовину седой (хотя очевидно, что не от бренности заплывшего жиром тела), был явно угрюм и полупьян. Второй, проворный, невысокий, довольно крепкий, производящий впечатление вечно задиристого и совершенно жизнерадостного пса, с темной густой щетиной и встопорщенно торчащими короткими вихрами, взирал на Даниэля слегка удивленно, с интересом.
Встретившись с юношей взглядом, он кивнул ему и подмигнул, отворачиваясь.
— Тогда зови малыша. Великого Хозяина нашего, — обращаясь к проигравшему, сказал он.
Даниэль, окинув взглядом пространство вокруг, окончательно убедился, что кроме них семерых во всем Приюте больше никого пет. Кроме разве что упомянутого хозяина (кто бы это мог быть?). Тела съеденных — вернее, то, что от них осталось — забросили скорее всего в полыхающий ровным пламенем очаг. Почти все незанятые стулья и половина столов были составлены в виде баррикады у закрытой каменной дверной плиты. Переплетены веревками, и в общем-то сами по себе будучи весьма массивными и крепкими, внушали некоторое доверие. Однако, тут же подумал Даниэль, если найдется сила, способная выломать две полуметровые каменные стены, разметать это жалкое переплетение дерева ей будет несложно.
— Хазяи-ин! — затянул меж тем полуседой. — Неси пива, мать твою в загривок!
Из-за полуоткрытой массивной двери в кухню тут же высунулась мохнатая рожа (Даниэль понял, почему «в загривок»), и, насмешливо блеснув глазами, облаченный в промасленный фартук повар в довольно чистой белой шапочке ответил по-схаррски:
— Шшо-о-о? Н’га тчиршшх-х-х?.. Чьяна н’гул! — и прищелкнув языком, убрался обратно.
Даже угрюмые четверо слегка прищурились, посмеиваясь. Похожий на пса фыркнул. Громоздкий полуседой махнул рукой, словно угрожая кинуть в скрывшегося с глаз поваренка стоящий перед ним пустой кувшин.
— До хрена не дорос, а туда же, насмехаться, — с удивленным раздражением хмыкнул он. — Вот сучий сын...
Даниэль привстал, с силой массируя горящие ноги, сглатывая пересохшим горлом и больше всего на свете желая встать, найти воду, напиться и умыться.
— Эй, малый! — словно угадав его мысли, посоветовал один из оборотней в углу, седой всклоченный старик, клеймо на лбу которого наполовину стерлось и почти совсем терялось в сети изрезавших лоб морщин. — Пошел бы вымылся, вон туда, на кухню.