Министр обороны Эдельштейн сделал шаг вперёд и пожал руку Президенту. Остальные последовали его примеру. Все по очереди обменивались с Президентом крепким рукопожатием, и Рэндалл грустно подумал, что лишён возможности выслушать слова утешения от своих друзей. Если бы только они не были так чертовски серьёзны. Самым раскованным был последний из прощавшихся, Джой Ворхи. Он ухмыльнулся, пожимая руку Рэндаллу, давая понять тому, что считает всю эту процедуру излишне помпезной. Рэндалл придержал его, пока остальные покидали кабинет.
— Побудь ещё немного, Джой. — Рэндалл опустился на длинный жёлтый диван, что стоял у камина под портретом Джорджа Вашингтона и положил ногу на ногу. — Наши друзья вели себя с излишней мрачностью. Конечно, ситуация достаточно серьёзная, но мне совершенно не нужно это похоронное настроение.
Ворхи устроился в углу дивана, и поясной ремень полностью скрылся в складках живота. На скулах топорщились отросшие бакенбарды.
— Дело в том, что кое-кто из них не питает к тебе доверия, Фил, — сказал он. — Может, из-за твоих проклятых баков. Эдельштейн глядел на них с таким видом, словно перед ним заклятый враг.
— Чёрт с ней, с растительностью, — сказал Рэндалл. — Если бы только они знали о проекте, который я обдумывал перед этими неприятностями, вот тогда бы они в самом деле увидели во мне врага.
— Ты имеешь в виду ту встречу, что организовала Кэти и её спутники?
Рэндалл кивнул. Откинувшись назад, он сцепил за головой руки и уставился в потолок.
— Джой, я редко когда в жизни испытывал столь волнующие эмоции.
— Как и я.
Ворхи замолчал в терпеливом ожидании. Поскольку он хорошо знал Президента, Джой понимал, о чём тот сейчас думает. В прошлом он не раз был свидетелем таких ситуаций. При необходимости принимать решение, большое или малое, Рэндалл предоставлял ему какое-то время дозреть, размышляя на другие темы. Кстати, это было верно и с точки зрения психологии. После десяти, двадцати или тридцати минут раздумий об иных предметах, Рэндалл мог вернуться к главной проблеме, обретя новую, свежую точку зрения.
— Ты только представь себе реакцию Гэррити или Хильдебранда, — сказал Рэндалл, — узнай они, что Президент Соединённых Штатов лежал ничком на полу, касаясь кончиками пальцев руки какого-то незнакомого негра с одной стороны и чёрной женщины — с другой.
Значит, отказ от применения силы по отношению к «Чёрным Двадцать Первого Февраля» имеет свои истоки в той странной встрече, что организовала Кэти? Ворхи всё понял.
— Или если бы они видели жену Президента, — добавил он, — которая обнимается с чёрной женщиной и обе плачут, как школьницы.
— Если бы только миллионы людей могли пройти через это, — тихо сказал Рэндалл, продолжая смотреть в потолок. — Такое переживание забыть невозможно.
Больше он ничего не сказал, и Ворхи понял, что в мыслях он вернулся к прошлой пятнице, которая была так недавно, всего два дня назад. Фил и Хелен Рэндаллы и их ближайшие друзья Джой и Сьюзен Ворхи согласились принять участие в «марафонском общении» с пятью молодыми неграми, которых Кэти Рэндалл встретила в Стенфордском университете.
Кэти только что минул двадцать один год, и со своими длинными каштановыми волосами, которые беспорядочными прядями падали ей на плечи, она была классическим воплощением розы с шипами. На корню отвергая старые нормы, она увлекалась всем новым, сетуя в то же время о краткосрочности уходящей юности. Она преклонялась перед алтарём жертвенного служения человечеству и, не моргнув глазом, подписала бы любую петицию, требующую устранения некоторых его жрецов — и большей части их последователей. Ей была свойственна нетерпеливая решительность юности, но порой она могла быть мягкой и нежной, как котёнок. Ворхи знал, что Рэндалл любил свою дочь и в его чувстве к ней была та нотка грусти, с которой взрослый человек смотрит, как его несостоявшиеся мечты обретают новую жизнь — но и ей суждено скоро улетучиться.
Кэти добровольно вступила в Корпус Мира и проходила подготовку в кампусе Стенфордского университета. Там она приняла участие в групповом общении белых и чёрных участников, которое длилось двадцать четыре часа. На следующий день она позвонила отцу и описала этот эксперимент.
— Это прямо какая-то чертовщина, папа, — сказала она. — Это потрясающе. И странно, и прекрасно. Всё становится ясно и понятно. — Рэндалл пробормотал слова одобрения, которые не несли в себе никакого смысла — те фразы, что произносит отец, сталкиваясь с непонятным увлечением дочери. И выкинул эту историю из головы.