На газоны с задней стороны дома, на Овал перед ним, на статуи государственных деятелей былого опустился покров ночи, но мучительное выворачивание самих себя продолжалось. Они старались понять самих себя в течение тех пяти минут, когда каждый отвечал на вопрос «Кто я такой?» Порой Джою Ворхи казалось, что железные крючья вытаскивают из него становой хребет и раздирают плоть, оставляя на виду подрагивающие от ужаса нервы. Жёсткая оболочка сдержанности и замкнутости кусками спадала с каждого из присутствующих. Все обретали свою человеческую сущность, смущённую, робкую и испуганную от лицезрения самое себя. Старые модели отношений хрустели и комкались, как истлевшая бумага. И по мере того, как ночь вступала в свои права, в комнате росла и крепла новая атмосфера. Участники группы преисполнялись сострадания и сочувствия друг к другу. Интонации разговоров стали мягкими и вежливыми, от гнева и раздражения не осталось и следа. Хищные взгляды уступили место застенчивым улыбкам. Когда в комнате воцарилась тишина, все услышали, как кто-то всхлипывает у камина. Облокотившись на него, стояла Хелен Рэндалл, рядом с Этель Моррисон, двадцатилетней чёрной девушкой. Они стояли, обнявшись, и обе плакали.
Окончательная разрядка наступила к полуночи. В заключение Морт приказал всем опять сомкнуться в тесный круг, в котором они впервые прикоснулись друг к другу шестнадцать часов назад.
— А теперь возьмитесь за руки, — сказал он, — и минуту помолчите.
Никто не мог понять, как это произошло. Всё началось медленно и осторожно. Словно бы над ними повис огромный магнит, силе которого было невозможно сопротивляться. Кольцо сомкнутых рук начало подниматься, сначала медленно, потом всё быстрее. И внезапно все двадцать рук взметнулись кверху в едином мощном порыве. Они тянулись не к потолку, а к огромной дуге небосвода. Они с силой сжимали пальцы друг друга, стараясь удержать этот венец обретённой ими истины и никогда не расставаться с ней. То был наивысший взлёт присущей им человечности, доброты и сострадания. Они были полны силы и счастья. И обводя взглядом тесный круг, Джой Ворхи видел вокруг себя сияющие лица.
— Теперь вы поняли, — тихо сказал Морт. Он, профессиональный руководитель таких изматывающих встреч, с мягкой улыбкой смотрел на дело рук своих. — Все мы просто люди.
Ещё час был посвящён пустой весёлой болтовне. Преисполненные огромного облегчения, они говорили о своих чувствах и эмоциях, сравнивая их друг с другом и пытаясь понять, как повлияло на поток страстей присутствие Президента — сдерживало ли их или, наоборот, стимулировало. Все пришли к общему выводу: оно добавило какое-то новое измерение. Все поглощали мороженое, ели печенья и пили кофе, охваченные радостным возбуждением. Все должны будут поддерживать связь, и они должны стать миссионерами, ратующими за внедрение этого нового опыта. Ими владело веселье, и всё то и дело смеялись. И наконец один из чёрных ребят, Хенк Улам, выразил всеобщее настроение, сказав:
— Мистер Президент Фил, вы чертовски хороший мужик, и когда я стану Президентом, то сделаю вас королём — хоть на день!
Но теперь, утром понедельника, всего пятьдесят три часа спустя, им казалось, что от этих часов радости, очищения и чувства своей причастности к человечеству их отделяет несколько десятилетий.
— А это могло бы сработать, Джой, — сказал Рэндалл.
— Я надеялся, что миллионы американцев пройдут через такую процедуру. И у нас была возможность изменить межрасовые отношения по всей стране… Поддержанные авторитетом Белого Дома, его посланцы рассказывают всей стране о сути и смысле таких встреч. Я даже представил себе лозунг — «Узнай своего соседа».
— Я понимаю, Фил. — Ворхи пошевелил в воздухе пальцами, словно вызывая воспоминания. — Но «Чёрные Двадцать Первого Февраля» положили конец такой возможности. И мы должны окончательно забыть её.
— Забыть трудно, — сказал Рэндалл. — Давно уже у меня не было таких потрясающих шестнадцати часов… Конечно, не в пример Кэти, я не считаю их панацеей. Бедная девочка. Она думает, что присутствует при рождении нового мира.
— Новых миров не существует, — заметил Ворхи. К нему вернулся привычный цинизм, и он с удовольствием, как в старое привычное пальто, облачился в него.