«Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее», не помню, кто это сказал, а наверняка и не знал никогда, но сегодня на собственной шкуре оценил, какие это справедливые и главное, правильные слова. А ещё мне так жалко двугорбого верблюда, когда он гружёный по самую макушку, по пустыне, пешком, без воды… За что вы так его ненавидите, люди?
Я сидел на кровати, медленно оттаивал, обтекал и вспоминал всех, над кем ещё так издевались, как я сегодня, сам над собой. И сдался мне тот дом, с неподатливой дверью. Что я забыл в нём? Чего потерял? Спрашивал я себя, то и дело задавая одни и те же вопросы. И кто вообще выгонял меня на улицу, на мороз, в такую мерзкую погоду? Сидел бы дома, сало ел, жевал сухари, запивая их горячим чаем. Благодать. С утра же было понятно, что ничего хорошего в метель, меня ждать не может.
— Вот интересно, в кого я такой упёртый, в отца или в мать? — с трудом подымаясь на ноги и поглядывая на лужу, образовавшуюся на полу, выдал я вопрос без ответа.
Досталось мне сегодня изрядно. Помимо того, что очень сильно устал, так ещё и правую щёку, похоже, подморозил. Щиплет зараза, спасу нет. Я уже и снегом тёр и перчаткой её прикрывал, ничего не помогало, а сейчас и вовсе не знаю, как быть. Горит так, будто кипятком ошпарил. Слышал где то, или откуда то узнал, что надо мазать каким то специальным кремом, дак где же его взять, при нашей то бедности. Посмотрел, чем можно заменить аптечное средство и взгляд мой сразу на кусок сала упал. Его я не убрал на снег, как остальное и правильно сделал. Сейчас оно и к употреблению готово, и намазаться им можно достаточно легко, хоть с ног до головы.
— Может действительно, помазать? — взяв в руки недоеденный ломоть, внимательно осмотрел я его.
С виду, вроде, не грязный, отрезал только чистым ножом. Надеюсь хуже не станет, хуже будет, если не делать ничего. А, была не была. Намазал и тут же почувствовал, что жжение немного спало.
— Верной дорогой идёте, товарищи — широко улыбнувшись, процитировал я центральную прессу загибающейся страны и потёрся о сало ещё немного.
Проделав медицинские процедуры, начал медленно разоблачаться. Штаны насквозь промокли, куртка пятнами пошла. Хорошо, что портянки снега не набрали и офицерские сапоги не подвели, иначе я не только бы лицо отморозил, но и ноги на дороге оставил.
Вечер провёл в непринуждённой, домашней обстановке. Ел разогретую на огне курицу, читал журнал «Советский экран», пылившийся до времени на полке, пил крепкий чай со сгущённым молоком, а ближе к ночи лежал на кровати и бесцельно поглядывал в окно, куда печальная Луна заглядывала своим светящимся огрызком. Метель, как то незаметно прекратилась, небо избавилось от облаков, а мороз сейчас за стенкой такой, что никому не пожелаю там оказаться.
— Завтра на улицу не сунусь. Ну её нафиг, щека ещё болит — тихо пробормотал я, прикрыл глаза и моментально отрубился.
Утром долго лежал на твёрдой и не очень удобной кровати. Несмотря на сиявшее за окном солнце подыматься с постели совсем не хотелось. Я пялился в овальный потолок, низко нависавший над моими глазами и думал то об одном, то о другом, абсолютно не относящемся ни к данному месту, ни к ситуации, в которую сам же себя и загнал. Не знаю, сколько так ещё провалялся, может пол часа, а может целых два, но подняться заставила трёхдневная щетина, нечаянно обнаруженная мной под рукой. Да и чёрт бы с ней, не перед кем здесь красоваться, однако, чем дольше не бриться, тем тяжелее справляться с ненужной порослью на лице. Взглянул на часы, оставленные на ночь у изголовья, на маленьком и узком столе, и голосом диктора из радио громогласно объявил, который сейчас час: