Когда он выехал из тени ворот на залитый солнцем двор, со стен, как и подобает при возвращении властителя, грянули барабаны. Бабур выпростал ноги из стремян и удовлетворенно хмыкнул: хорошо все-таки вернуться домой. Затем он увидел спешившего ему навстречу Байсангара, и по его лицу сразу понял, что-то неладно.
— В чем дело, Байсангар? Что случилось?
— Повелитель, твоя матушка больна. У нее то, что называют пятнистой лихорадкой. Эта хворь, завезенная купцами с Востока, охватила город и пробралась сюда, в цитадель, на женскую половину. Хаким пустил ей кровь, но безрезультатно. Сейчас он пытается охладить ей кровь с помощью арбузного сока, но сильно опасается за ее жизнь… Две ее служанки уже скончались пару часов назад.
— А когда началась болезнь?
— Две недели назад. Она все время говорит о тебе. Я разослал дозоры, надеясь предупредить тебя и поторопить, но мне ведь было невдомек, с какой стороны тебя ждать и когда. Хвала Аллаху, что ты успел вернуться…
Леденящий ужас охватил Бабура, едва не парализовав его тело и сознание. Потрясенный, он соскользнул с седла, бросил поводья конюху и медленно побрел через двор к женским покоям. По приближении к высоким, окованным серебром и инкрустированным ляпис-лазурью дверям, что вели в комнаты матери, его трясло так, словно он был в лихорадке. Перед его внутренним взором мелькали картины детства: Ханзада дает ему подзатыльник за то, что он мучает ее мангуста, и Кутлуг-Нигор укоряет ее. Матушка возлагает ему на голову бархатную, увенчанную перьями шапку властителей Ферганы и вкладывает в его руку отцовский меч Аламгир перед оглашением в мечети хутбы в его честь. Но главное, он видел, как боль исказила ее лицо при известии о том, что придется отдать Ханзаду Шейбани-хану. Горе вытянуло из нее жизненные силы задолго до того, как недуг поразил ее.
Терзаемый горем, Бабур повесил голову. Слуги распахнули двери, и на него повеяло тяжелым запахом покоев больной: запахом пота, камфары и сандала. Он услышал печальные, нежные переборы лютни, а войдя, увидел Исан-Давлат, сидящую, склонив голову к инструменту, у постели дочери.
— Бабушка.
Она подняла глаза на голос, однако завершила мелодию, лишь тогда передала лютню подавленной, осунувшейся Фатиме, что стояла за ее спиной.
— Кажется, музыка ее успокаивает. Я боялась, ты не успеешь. Хаким говорит, близится кризис…
Мать Бабура лежала с закрытыми глазами, ее лицо, и часть шеи, которую он мог видеть, покрывали болезненные красные пятна, веки распухли. Он ступил было к ней, но Исан-Давлат, махнув рукой, остановила его.
— Эта лихорадка смертельно опасна, особенно для молодых.
Бабур посмотрел на нее, потом сделал еще шаг, но тут, с быстротой, почти невероятной для женщины ее возраста, Исан-Давлат вспрыгнула, подскочила к нему и схватила за руки.
— Хаким делает все, что может, и я тоже. Кому поможет, если ты тоже подхватишь заразу? Лучшее, что ты можешь сделать для своей матери и меня, — это остаться в живых.
— И я ничего не могу сделать?
— Кое-что можешь. Когда твоя мать в сознании, она говорит мало, а вот в бреду, напротив, очень много. Снова и снова она спрашивает Аллаха, почему он не осчастливил ее внучатами, почему у тебя нет наследников. Позволь мне сказать ей, что ты снова собираешься жениться и у тебя будет ребенок, которого она сможет нянчить, когда поправится. Сейчас в сердце ее одно лишь отчаяние, отнимающее так необходимые для борьбы с хворью силы. Нужно дать ей какую-то надежду.
— Скажи ей — я сделаю все, что она пожелает. Пусть поправляется, станцует на моей свадьбе и дождется множества внучат… Скажи, я нуждаюсь в ней.
Исан-Давлат всмотрелась в его лицо и удовлетворенно кивнула.
— А теперь ступай. Я передам ей твои слова.
Борясь со слезами, Бабур отправился в собственные покои. Исан-Давлат и его мать были правы, ему не следует пренебрегать своим долгом. Теперь, когда он прочно утвердился в Кабуле, настало время взять новую жену: народ будет ждать наследника, не говоря уж о том, что браки скрепляют политические союзы. Однако сейчас куда большее значение имело другое: если это поможет его матери справиться с недугом, он женится хоть десять раз, а надо — так и двадцать.
Следующий день тянулся в томительном ожидании новостей, а доклады все время приходили одни и те же — никаких изменений. Между тем дел после похода было полно. Племенные вожди, участвовавшие в нем, желали получить свою долю добычи, и он поручил Бабури заняться ее распределением. Писцы составляли описи овец, коз, рулонов шерстяных тканей и мешков с зерном, подлежащих раздаче.