— Но ведь любой человек хочет оставить в мире свой след, такой, чтобы потомки говорили о нем с гордостью… Это касается не одних только правителей.
— Так ли? Люди вроде меня быстро выпадают из истории. Мы ничего не значим. Позволь мне кое о чем тебя спросить… Что ты пишешь обо мне в этом своем дневнике? Давно ты меня вообще там поминал?
Глаза Бабури блеснули.
Неожиданно Бабур понял, что дело тут не в известности, славе или царственном предназначении. Все гораздо проще: Бабури ревнует. Он привык быть самым близким спутником Бабура, его доверенным лицом, от которого тот ничего не скрывал. Но его страсть к Махам все изменила, ведь, честно говоря, он едва ли вспомнил о нем за эти последние недели. И Бабури, взрослый мужчина, закаленный, испытанный воин — ощутил обиду. Где-то внутри под напускной самоуверенностью он так и остался все тем же мальчишкой с рынка, которому приходилось отстаивать кулаками право на объедки.
Давным-давно Вазир-хан остерегал его против избыточной близости с Бабури, признав при этом, что и сам не чужд ревности и зависти. И вот теперь, прикоснувшись к плечу Бабури, сказал ему практически то же самое, что когда-то Вазир-хану:
— Ты мой ближайший, самый доверенный друг и советник: никогда не забывай об этом.
Тот посмотрел на его руку, но не отстранился. «Он как объезженный жеребец, — подумалось Бабуру. — Что-то от прежней неукротимости остается всегда, несмотря на прошедшие годы». Однако нечто в лице собеседника позволило ему понять, что его слова не пропали даром.
— Ладно, — промолвил Бабури, помолчав. — Расскажи лучше о своей новой невесте. Кто она?
— Внучка Балул-Айюба, Гульрух. Ей девятнадцать лет, и моя бабушка уверят, что она крепкая, здоровая и сможет выносить мне много сыновей.
— Ого, стало быть, старый дурень скоро станет твоим тестем.
— Ага.
— Тог-гда у н-не-го будет еще больше возможностей изводить тебя заиканием, а у тебя меньше возможностей не слушать его болтовню.
— Он потомок древнего рода. Его предки были великими визирями, когда еще здесь проходило войско Тимура.
— Это объясняет, почему тот здесь не задержался. Ну, и как она выглядит?
Бабур пожал плечами.
— Я ведь ее еще не видел. Когда придет время, я исполню с ней свой супружеский долг, как подобает, но Махам всегда будет занимать среди моих жен первое место.
Холодным мартовским вечером 1508 года Бабур стоял на стене цитадели, закутавшись в шубу и выдыхая пар. Небо над Кабулом, как обычно в это время года, было ясным, а звезды светили так ярко, что на них было едва ли не больно смотреть. Час назад он стоял на этом самом месте с астрологом: они смотрели на звезды вместе.
— Если дитя родится сегодня, под созвездием Рыб, это будет добрым знаком для твоего дома, — заявил старый звездочет, чьи державшие звездные карты сухие руки дрожали от холода.
Бабур отослал его и всех прочих приближенных, даже Бабури: пока все не кончится, ему хотелось побыть одному. По крайней мере, сюда, наверх, не доносились крики Махам. Роды продолжались уже пятнадцать часов: ему стоило огромных усилий не броситься к ее постели, но это никак не подобало мужчине. Едва начались схватки, бабушка бесцеремонно отослала его прочь, велев предоставить женские дела женщинам, и он успел лишь бросить взгляд на искаженное болью, покрытое потом лицо жены, до крови прокусившей себе губу. Потом двери закрылись у него перед носом.
— Не важно, мальчик будет или девочка, лишь бы Махам жила… — Он поймал себя на том, что молится вслух. — А если кому-то суждена смерть, пусть лучше умрет ребенок, а не она…
Хаким заранее предупреждал, что ребенок очень крупный, возможно, слишком крупный для хрупкого телосложения Махам.
Гульрух тоже была беременна. Рожать ей предстояло не раньше, чем через пять месяцев, но она уже сейчас округлилась, словно арбуз, и выглядела при этом здоровой и довольной. А вот Махам переносила беременность очень тяжело: у нее пропал аппетит, и лицо не округлилось, как у Гульрух, а напротив, осунулось. На нежной коже, под большими, с длинными ресницами глазами залегли темные, похожие на синяки, круги.
Байсангар тоже переживал за Махам, свое единственное выжившее дитя. Эти часы и ему давались нелегко.
— Повелитель… быстрее…
Женщина из прислуги Махам так запыхалась, что ей было трудно говорить, и чтобы не повело в сторону, пришлось ухватиться за каменный дверной проем. До Бабура ее голос доносился словно издалека.