Ошеломленные защитники дрогнули и побежали: некоторые, пытаясь соскользнуть со стен по веревкам, срывались и падали, спеша спастись, пока неведомое, сокрушающее стены оружие не загремело снова.
Под прикрытием лучников ружейные стрелки переместились ближе, установили свои подсошники и повели огонь по беглецам. Бабур увидел, как упали двое баджаури: один, не издав ни звука, сраженный пулей в голову, второй, гигант в желтом тюрбане, с криком, схватившись за грудь. Под его пальцами растеклось кровавое пятно. Однако беглецов, устремившихся, ища спасения, вниз по склону, чтобы укрыться в густом лесу, было так много, что перебить всех стрелки не могли.
— Вперед! — крикнул Бабур бойцам своей личной стражи и с мечом в руке погнал коня галопом вверх по склону к главным воротам, где его воины, вновь овладевшие надвратной башней, уже поднимали решетку.
Бабури догнал его, и в ворота они въехали вместе.
— Повелитель!
Во дворе за воротами Бабура приветствовал Баба-Ясавал, с лицом, покрытым потом и запачканным кровью, что текла из рваной раны над левым ухом.
— Султан мертв — бросился со стены в ущелье. Мы захватили множество пленных. Что с ними делать?
«Тимур отверз врата ужаса и опрокинул горы…»
Эти слова, недвусмысленные в своей жестокости, прозвучали в голове Бабура.
— Весь придворный совет казнить! У них была возможность сдаться, они сами ее отвергли. Остальных, включая женщин и детей, собрать вместе: они будут угнаны в Кабул и обращены в рабство.
— Ну? Что скажешь? Как мы поработали? — спросил Бабури, когда они осматривали захваченную крепость, оценивая нанесенный орудиями ущерб.
Бабур попытался облечь свои чувства в слова. Благодаря новому оружию на захват крепости потребовалось всего несколько часов, а не дни, недели или даже месяцы. Оно открывало безграничные возможности. Он крепко сжал плечо Бабури.
— Сегодня мы сражались так, как моим предкам и не снилось: они были бы сильно удивлены.
— То-то у тебя вид такой веселый.
— Я слишком часто позволял себе строить грандиозные планы, которым не дано было осуществиться. Да разве ты сам не указывал мне на это? Я не хочу нападать на Индостан до тех пор, пока не буду полностью готов.
— Но сегодня мы положили этому начало, не так ли?
Последовавшие недели представили Бабуру еще больше возможностей для испытания как нового оружия, так и тактики его применения. Оставив позади разгромленный и покоренный Баджаур, он выступил со своими силами на юго-восток, в дикую горную страну у рубежей Индостана. И снова ни один из его противников, как бы смел и воинственен он ни был, ничего не мог противопоставить грому его орудий и треску оружейных залпов.
В действительности никто и не пытался: при одном известии о приближении Бабура вожди спешили выразить ему покорность и ублажить грозного воителя богатыми дарами: овцами, зерном, лошадьми и даже юным красавицами. Что сопровождалось заверениями в величайшем почтении и неизменной верности. В своем стремлении уберечь свои глинобитные горные крепости от страшного рукотворного грома иные вожди доходили до того, что лично представали перед Бабуром на четвереньках, с пучками травы в зубах — символ покорности, какой только ему доводилось видать когда-то в юности.
Но очень скоро он потерял интерес к покорению вождей незначительных кланов. Ночами, когда Бабур пытался заснуть, его сознание заполняли совсем иные образы.
Перед его мысленным взором представал завоеватель, с глазами пылающими, как свечи, взирающий на великую реку Инд, лежащую между ним и его вожделенной целью. Тимур не ведал преград и одолевал не только людей, но и любые природные препятствия, будь то хоть горы или реки. Ему, Бабуру, пристало стать таким же. Пятнадцать лет назад, жарким летним днем они с Бабури с восторгом взирали на великую реку. И тут, проснувшись, он ощутил вдруг столь яростное желание узреть ее снова, что вряд ли смог бы объяснить это не то что Бабури, но и самому себе. Оно становилось все настоятельнее и крепче.
Прекратив кампанию против горных племен, Бабур повернул колонну и двигался на восток до тех пор, пока холодным мартовским утром перед ним наконец не открылся вид на быструю, широкую реку. Не дожидаясь соратников, он галопом погнал коня по холодной, твердой земле, у самого берега спрыгнул с седла, сорвал с себя одежду и бросился в ледяную воду, проделавшую свой путь с далеких, заснеженных вершин Тибета.