Вода была столь ошеломляюще холодна, что у ныряльщика мигом перехватило дыхание, а когда он ненароком хлебнул водицы, ему показалось, будто лед сковал ему горло. К тому же его мгновенно подхватило мощное течение, и с берега донеслись встревоженные возгласы. Сделав еще один глубокий, на сей раз более осторожный, подальше от поверхности, вздох, он принялся мощно грести, словно бросая вызов пытавшейся завладеть им и унести прочь речной стихии, и вскоре с восхитительным чувством осознал, что не просто справляется с течением, удерживая позиции, но и движется в нужном направлении. Он побеждал. А потом позади послышался плеск, и вскоре рядом с ним появилась голова Бабури.
— Ты что, идиот, делаешь? — спросил его друг, с трудом ворочая посиневшими от холода губами. — И объясни, чему ты так радуешься?
— Поплыли со мной на ту сторону, там и объясню.
Вместе, помогая друг другу справляться с водоворотами и завихрениями, они переплыли реку и, цепляясь за пучки жесткой серо-зеленой травы, выбрались на берег. Бабур упал на землю, не прекращая смеяться, хотя его колотил озноб, а вся кожа покрылась пупырышками.
— Ну, и что все это значит? — спросил Бабури, убрав волосы с глаз и энергично растираясь, чтобы хоть как-то согреться.
— Прошлой ночью мне никак не спалось. Мысль о близости Инда будоражила мне кровь; казалось, будто он шумит у меня в ушах. И я поклялся, что если Аллах дарует мне Индостан, я переплыву каждую реку в своей новой державе.
— По-моему, ты рановато начал… До завоевания еще далеко.
Бабур сел.
— Пойми, я должен был сделать это. Как мог я увидеть Инд и не преодолеть его? Хотя мы должны возвратиться в Кабул, пройдет не так много времени, прежде чем я вернусь сюда снова. А когда это произойдет, здешняя земля будет помнить и приветствовать меня.
— А сейчас, надо думать, нам предстоит плыть обратно?
— Само собой.
За час до рассвета, спустя восемь месяцев после того, как он переплыл ледяную реку, Бабур покинул спальню Махам, где уже в который раз терял себя в ее жарких объятиях, нежной коже, аромате шелковистых волос, и удалился в свои личные покои.
Он слышал, как на лугах под цитаделью Кабула выбивают свой суровый ритм боевые барабаны. Выйдя на балкон, Бабур обозрел пейзаж — предрассветный сумрак с тысячами ярких точек лагерных костров. Вчера с этого же балкона, со стоявшим рядом Бабури, он объявил войску о своих грандиозных планах.
— С тех пор как Тимур вторгся в Индостан, сей край по праву стал достоянием его потомков. И вот я, как первенствующий среди Тимуридов, выступаю завтра в поход, дабы вернуть себе и своему роду законное наследие, пребывающее в руках узурпаторов. Четыре месяца назад я послал самозваному правителю большей части Индостана, султану Ибрагиму Делийскому, в подарок ястреба и сообщил, что если тот признает мое законное верховенство, то получит от меня богатые земли, где сможет править от моего имени. Султан отослал мне ястреба назад — без головы. Ныне за оскорбление, нанесенное дому Тимура и владыке Кабула, он лишится своего трона.
Бойцы Бабура встретили это одобрительным ревом, как будто султан Ибрагим был для них не более чем именем. Между тем все знали и о его крепостях и дворцах в Дели и Агре, о несметных сокровищах, об огромных армиях подвластных ему правителей, состоящих из мусульман, как и они сами, так и из неверных язычников. Бабур внутренне улыбался тому, с какой готовностью восприняли воины на веру его слова. А ведь если вдуматься, куда больше прав, чем на Индостан, у него имелось на Самарканд, его истинное наследие. И хоть память о нем не покидала его сердца, но он отдавал себе отчет в том, что больше там ему не править.
— Повелитель, твоя сестра желает поговорить с тобой, — прервал размышления Бабура слуга.
— Всегда рад. Она ждет меня в своих покоях?
— Нет, повелитель, она здесь.
Ханзада ступила на балкон и, как только осталась с братом наедине, опустила вуаль. Свет закрепленного в стене факела смягчал усилившуюся с годами резкость ее черт и маскировал морщинки, так что Бабуру вдруг показалось, будто перед ним та самая девочка, которая торжественно вручила ему отцовский меч Аламгир перед восхождением на трон Ферганы.
— Я знаю, что потом ты придешь на женскую половину попрощаться с женами и со мной, но мне хотелось поговорить с тобой наедине. Из тех, кто помнит счастливое детство в Фергане, ту казавшуюся такой безопасной, сулившую столько прекрасного жизнь, остались только мы. С тех пор нам обоим довелось пережить многое, и взлеты, и падения…