— Итак, — Макктууб улыбнулся из-под набрякших век, однако улыбка получилась кривая и какая-то напряженная, — как вы поладили с прелестной Теззиг?
— Она знает, как доставить удовольствие, — ответила Риана.
— Она нормально к тебе относится? — Жестикулируя левой рукой, Макктууб пытался придать своим словам еще больше выразительности. — Не слишком сильно ревнует? Может, тебе чего-нибудь не хватает?
— Только свободы.
Макктууб резко сел. Риана испугалась, почувствовав, что он сейчас сорвется. Его глаза стали такими злыми, что Риана была почти уверена, что сейчас вождь коррушей встанет с дивана и ударит ее. Он действительно поднялся и стал молча ее разглядывать.
По выражению его лица Риана попыталась разгадать, о чем он думает. Во-первых, Макктууба что-то тревожило. Что-то древнее, затаенное в диких степях, потерянное и почти забытое. На правом виске, выдавая распиравший Макктууба гнев, бился пульс. Риана чувствовала, что капудаан хочет что-то сказать, но не решается. С улицы доносились резкие вспышки смеха, которые казались грубыми после неспешных напевов и молитв. Потом смех утих, и снова послышались мерные звуки молитв, которые читались нараспев. Казалось, им не будет ни конца, ни края.
— Если думаешь уложить меня в постель, — начала Риана, — не надейся, что я подчинюсь. Мне нужна свобода.
— Возможно, Джихарр и услышит твою просьбу, — пробормотал Макктууб, которому явно было не по себе. — Вопрос только в том — когда.
Онемев от изумления, Риана наблюдала, как вождь разворачивается и уходит по ковровой дорожке, а потом — спускается по витой лестнице. И вот Макктууб исчез во дворце. С минуту она не знала, что делать. Ветер развевал ее волосы, снизу доносились звуки, словно обрывки песни о городе и его жителях. Риану неумолимо тянуло на улицу. За невысоким парапетом она увидела, как в Агашире медленно наступает ночь. На другой стороне неширокой улицы, на которой стоял дворец, она увидела парапет еще одной террасы, а за ним — неясные очертания третьей. Присев на корточки у очагов, женщины помешивали похлебку и пекли лаваш. Старики читали нараспев молитвы, обняв друг друга за талию и склонив головы, ритмично раскачиваясь в такт пению. Влюбленные смотрели друг другу в глаза, избегали прикосновений и лакомились сладостями, которые покупали тут же на улице. Торговцы громко спорили с покупателями, а вокруг носились дети, оглашая улицу дикими криками. Риана попыталась прикинуть, есть ли шансы остаться в живых при прыжке с террасы, когда из-за резной ширмы появилась фигура.
Риана почувствовала, как судорога сводит ее горло. Тот, кого она видела, никак не должен был здесь оказаться. От изумления девушка будто приросла к месту. Зрелище было и правда потрясающее — сверкая в звездном свете, перед Рианой стоял облаченный в доспехи гэргон. Шлем его был высоким и угловатым, закрывающим уши и опускающимся на глаза. Сзади его украшали металлические зубцы. Экзоматрица была включена, так что впечатление техномаг производил внушительное. Хотя и неудивительно, ведь это был его боевой костюм.
— Кажется, нам давно пора познакомиться, Риана, — проговорил гэргон, подходя к ней. — Меня зовут Нит Сэттт.
Он протянул ладонь, на которой лежало что-то странно знакомое, и сердце Рианы едва не остановилось. «Нет, пресвятая Миина, нет!» — подумала она.
— Пожалуйста, скажи, — мягко, с присвистом, произнес техномаг, подходя ближе, — откуда у тебя это?
Крошечный предмет у него на ладони начал увеличиваться, и вот гэргон поднял его вверх и продемонстрировал Риане. Это было нейронное пальто Нита Сахора.
С портрета спокойным взглядом королевы на них смотрела Теттси. Казалось, все ее взгляды и убеждения, все, что составляло ее внутреннюю сущность, было отражено в этом портрете, над которым Маретэн работала несколько недель.
— Вылитая Теттси, — сказал Сорннн, — она мечтала о портрете, но так его и не увидела.
— А я не могу поверить, что она его не увидит, — отозвалась Маретэн.
Фраза звучала тривиально и даже немного эгоистично после смерти Теттси, однако это было не так. Маретэн лишь пыталась хоть немного приблизиться к разгадке тайны смерти и примириться с ней. С таким отношением молодая женщина могла жить дальше и спать по ночам. Правда, в последнее время спала она очень беспокойно, и сны ей снились такие, что и вспоминать не хотелось.
Они стояли в ее закрытой для посетителей мастерской, а место, где умерла Теттси, в знак траура было задрапировано расшитой тканью цвета индиго. Согласно обычаям, так все должно было оставаться целый месяц, а после ткань следовало убрать в терциевый контейнер.