Бринли улыбается. Не думаю, что она пытается быть сексуальной, но это так. От нее исходит сияние только что тщательно оттраханной женщины. Ее волосы еще влажные, а на лице нет ни грамма косметики. Она — самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, и даже не осознает этого.
— Я тоже, так что… до дна? — спрашивает она, подходя к открытой полке и доставая оттуда два хрустальных бокала.
Я опрокидываю бутылку и пью прямо из горла.
— Мой отец, наверное, переворачивается в гробу. — Она хихикает, глядя, как я глотаю.
Черт возьми, это хорошо.
— Что с ними случилось? — Я сижу в кожаном кресле перед старым каменным камином, искренне интересуясь и все еще удивляясь, что мне не все равно. Она садится в кресло напротив, и мы оказываемся лицом друг к другу на расстоянии вытянутой руки.
— Мой отец умер, когда мне было восемнадцать, я только что уехала в колледж. Он пошел на работу тем утром — он был адвокатом, — рассказывает она мне. — Хотя ты, наверное, знаешь об этом.
Я качаю головой.
— Никогда не заходил дальше их имен и того, что их больше нет в живых, — честно признаюсь я. — Как только я выяснил, что они мертвы, у меня не было причин продолжать копать.
Она кивает и тянется вперед, чтобы взять бутылку.
— В этом есть смысл, — говорит она.
Я решаю немного поиграть с ней, чтобы снова увидеть искру в ее глазах. Я крепко сжимаю бутылку и не отдаю несколько секунд. В ее взгляде появляется решимость, которой я так жажду, и я позволяю ей взять ее в качестве награды.
— У него была вторая встреча за день, и он просто умер. Сильный сердечный приступ. Ему было всего сорок восемь лет, — говорит она. — Я не видела его месяц и, как ни странно, не знала его по-настоящему, хотя провела с ним всю жизнь. Моя мать умерла два года назад после непродолжительной борьбы с раком.
Я слушаю, как она говорит, потому что хочу запомнить каждое выражение ее лица. Как свет отражается от ее шелковистой кожи, как завиваются ее волосы, когда высыхают. Ее губы двигаются, когда она говорит, — каждая ее черта совершенна.
— Он всегда хотел, чтобы я стала тем, кем он не смог стать в детстве. Он отправлял меня учиться в лучшие школы, я пела с группой прославления в нашей церкви. — Она усмехается: — Там я и встретила Лей.
Я забираю у нее бутылку и делаю еще один большой глоток.
— А теперь посмотри на себя, ты здесь, со мной, а она замужем за моим силовиком.
— Но к чему привела благополучная жизнь моих родителей? — спрашивает Бринли, забирая у меня бутылку. — Оба умерли, не дожив до пятидесяти пяти лет? Скучный брак. Я не видела между ними ни одного момента нежности или любви. У них были званые обеды, школьные мероприятия и социальный статус. Их загородный клуб, церковная жизнь. У них было все это, — она обводит рукой величественную комнату, — но у них не было ничего. Я не знала их, а они не знали меня. Они думали, что знают, какая я, и наоборот, но я узнала о них больше, перебирая их вещи, когда они умерли, чем при их жизни, — говорит она, передавая мне бутылку.
Я протягиваю руку, чтобы взять ее, но вместо бутылки хватаю ее руку и тяну к себе на колени. Я провожу рукой по ее бедру, и мой член тут же реагирует. Я смотрю на нее, борясь с желанием привязаться, потому что знаю, куда может привести ее моя клубная жизнь.
Я всегда слышал о мгновенной связи, о немедленном, безусловном влечении к кому-то. Чертов Акс постоянно говорит об этом. Но я никогда не думал, что испытаю это на себе.
Я делаю глоток, а Бринли проводит пальцем по моей обнаженной груди, вглядываясь в чернила. Тексты песен и цитаты смешаны с виноградными лозами и эмблемой клуба, жнецом в цепях, цифрами и фразами, которые напоминают мне о времени, проведенном за границей, о моей матери, о погибших мужчинах, которых я знал. Это эклектичная смесь. Когда ты покрываешь большую часть кожи, у тебя есть простор для творчества.
— Это пулевые отверстия? — спрашивает она, проводя пальцем по круглому шраму.
— Да. — Я делаю еще один глоток.
— Когда ты служил морским пехотинцем?
— Одно из них, — отвечаю я.
Она кивает, но не спрашивает о втором, забирает у меня бутылку, и я задаюсь вопросом, сколько ей нужно, чтобы напиться. Скотч очень крепкий — думаю, не много.
— Тебе было страшно, когда ты уезжал за границу?
Я не отрываю от нее взгляда, пока делаю глоток.
— Мейсон сказал, что ты уезжал трижды, — пожимает плечами Бринли, расправляя свои длинные волосы.
— Нет, мне не было страшно, — отвечаю я.
— Совсем?
— Нет. Бояться бессмысленно. Это не изменит исхода, — просто говорю я. — Все в итоге умирают.