— Вы преувеличиваете, — сказал Денис, следя за капитаном с плохо скрываемым беспокойством. Со Спириным творилось что-то непонятное. — Есть честные, совестливые опера.
— Да. И все важные дела уводят у них из-под носа. Или мешают работать. Потому что настоящая работа длится годами, а раскрываемость снижается. Пойми, парень — полиция сейчас сталкивается с преступлениями, с которой советская милиция не сталкивалась. Опыта не было, навыков борьбы тоже. В девяностые борьба с организованной преступностью была полностью проиграна. Пока мы учились, преступники шли дальше, брали в свои руки власть, совершенствовали методы совершения преступлений.
— И внедряли своих людей в Органы. Да?
— Видишь. Сам все понимаешь. И потом, если вокруг все продажны, или думают только о количестве раскрытых преступлений, или дела доводятся до судов, а суды их спускают на тормозах — даже самые честные, стойкие и принципиальные сыщики сломаются.
Денис промолчал. Спирин достал пачку сигарет, попытался вытащить одну, но выронил ее. Чертыхнулся.
— Что с вами? — спросил Денис.
— Ничего. Не обращай внимания.
— Ладно. У нас осталась неделя. Что вы предлагаете?
— Если Магомет не идет к горе, гора идет к Магомету.
— В смысле?
— Есть два пути. Первая — «советский вариант». Мы с тобой крадем ребенка, прячем его и выходим на связь с помощниками Камышева. Предлагаем сотрудничество за хорошую плату. Они приходят, снимают на камеру убийство ребенка, а мы берем их тепленькими на месте преступления. Мы разом получаем и убийц, и вещественные доказательства. Дело в шляпе!
— Вы же это несерьезно.
— Думаешь, так никогда никто не делал? Ладно. Остается «вариант 90-х». Ты же хотел помочь расследованию?
— Да.
— Значит, будем ловить на живца.
Денис побледнел. После минутного молчания уточнил:
— Мне нужно внедриться в их среду?
— Грубо говоря, тебе нужно предложить продюсеру свои услуги. Через них ты свяжешься с «клиентом». Потребуешь встречи. Скажешь, что хочешь немного подзаработать, и вызовешься выполнять грязную работу — красть детей. Постараешься вытянуть из них как можно больше информации о том, чем они занимаются. Это важно — тебя напичкают микрофонами, разговор будет записываться.
— Я согласен.
Спирин, окинув юношу пристальным взглядом, вдруг улыбнулся. Лицо его выражало муку. На лбу выступили капельки пота.
— Забудь все, что я наплел. Работа под прикрытием — самая опасная. Не всякий опытный опер на нее согласится. Я не имею права…
Лицо капитана исказила судорога. Он распахнул дверцу и выскочил из машины. Пробежал несколько шагов и упал на землю.
— Господи! — Денис вылез из машины. — Что с вами?
Спирин бился в конвульсиях. Глаза вылезли из орбит, ртом пошла пена. Из горла рвался наружу странный, глухой, нечеловеческий стон.
Денис побежал к нему, на ходу вытаскивая мобильник. Вызвал «скорую». Потом убрал телефон в карман и опустился на колени рядом с извивающимся на земле телом.
Он подобрал лежавшую в траве ветку березы, обломал ее и попытался вставить в рот Спирину. Юноша видел — в кино так делают. Но ему никак не удавалось не то что разжать челюсти больного, но даже остановить его мотающуюся из стороны в сторону голову.
Однако, припадок закончился так же быстро и внезапно, как начался. Еще около десяти минут Спирин лежал на траве, глядя в небо. Он тяжело дышал.
— Сейчас приедет «скорая», — сказал ему Денис. — Вам помогут.
— Не надо… «скорой», — Спирин сел, огляделся мутными глазами. — Мне просто надо отлежаться.
Денис помог ему подняться и довел до машины. Усадил на пассажирское место.
— Вам не стоит сейчас вести машину.
Спирин кивнул. Расстегнул воротничок рубашки, откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Денис сел за руль.
— Куда ехать?
— Малая Псковская улица, сорок девять.
Когда они выехали на шоссе, Денис спросил:
— Почему вы не сказали мне, что у вас эпилепсия?
— Надеялся, что пронесет.
— Как часто у вас случаются приступы?
— Два, три раза в год. Но этот что-то рановато — последний раз был всего три месяца назад. Наверное, я слишком нервничаю в последнее время. А может, болезнь прогрессирует. Эпилепсия может прогрессировать?