«Observer» (25 октября 1925 года) — письмо сэра Флиндерса Петри — доктор Гримм произвел дешифровку, добавив к иероглифам царапины на камне, отчасти нанесенные собственноручно, а отчасти случайные, — и что в части надписи он, чтобы добиться желаемого, «перевел» царапин не меньше, чем иероглифов.
Если доктор Гримм развеивал скуку, царапая на камне, то именно таким способом всегда достигается временное решение проблемы.
Всякий феномен тем самым уже сомнителен. Любой ученый, претендующий на большее, пытается запечатлеть божественность. Если Жизнь невозможно положительно отделить от чего-либо еще, то сама видимость жизни есть иллюзия. Если в отношении разума невозможно провести четкую границу между умом и идиотизмом, то всякая мудрость отчасти идиотизм. Искатель мудрости все более и более удаляется от состояния идиота, только чтобы обнаружить, что возвращается к отправной точке. Верования за верованием гаснут в его мозгу, и его целью оказывается стык между двумя проплешинами. Одна — это ничегонезнание, а другая — знание, что знать нечего.
Но мы пока еще не так мудры, чтобы не иметь никаких идей. Предположим, мы допустим, что некий феномен некогда развился, пусть даже относительно, до значительной самостоятельности, или приобрел вид значительной самостоятельности, пока его не рассматривают слишком внимательно. Но начинался он с того, что мы называем мошенничеством. Каждый, кто способен на что-то выдающееся, начинает с позы, с фальшивых притязаний и с усердного самообмана. Нам представляется, что в делах человеческих всякое самозванство есть признак зародыша или что астрологи, алхимики и спиритические медиумы — суть предтечи того, что мы называем полезным, коль скоро не можем больше верить в истинность. Возможно, мы, с нашими данными, не скажем ничего, кроме лжи, и в то же время выйдем на след будущей полезности.
Таинственное появление улиток, лягушат, тюленей и оленей.
Стандартное объяснение таинственных незнакомцев человеческого рода, появляющихся в различных точках этой Земли и действующих так, как предположительно действовали бы обитатели иных миров, перенесенные на эту Землю, или обитатели других частей этой Земли, перенесенные в состоянии глубокого гипноза, — самозванство. Начав с довольно либерального взгляда на изобилие самозванцев, я намерен не столько доказывать, что персонажи, упоминаемые нами, не самозванцы, сколько рассмотреть основания, на которых они были таковыми признаны. Если их появление не удалось объяснить в рамках общепризнанных теорий, не прибегая к мошенничеству, мы оказываемся там же, где были в остальных вопросах, то есть в позиции, где можем притвориться, что мыслим самостоятельно.
Первый из предполагаемых самозванцев в моей коллекции, — которую я, хотя и не абсолютно, ограничиваю 1800 годом, — это принцесса Карибу, если не Мэри Уиллкок, хотя возможно, миссис Мэри Бэйкер, а может быть, миссис Мари Бурже, которая вечером 3 апреля 1817 года появилась у дверей крестьянского дома под Бристолем и на неизвестном языке попросила поесть.
Я не столько интересуюсь вопросом, была ли принцесса мошенницей, сколько причинами, по которым ее такой сочли. Неважно, берем ли мы теорему из небесной механики или случай девушки, говорящей на тарабарском языке, — мы сталкиваемся с надувательством, посредством которого создается и поддерживается на этой Земле общепринятое мышление. Случай углов в треугольнике, равном двум прямым углам, никогда не был разрешен: какие бы тонкие измерения не производились, более тонкие неизменно показывают, что наличествовала ошибка. Непрерывность и разрывы ее не позволяют доказать ничего. Если только посредством грубой ошибки доказываются предсказания профессора Эйнштейна об искривлении световых лучей, мы заранее, еще не рассмотрев случая принцессы Карибу, заподозрим, что заключения, принятые по ее делу, вызваны ошибкой.
Что принцесса Карибу была самозванкой… Сперва рассмотрим дело, как оно было представлено.
Лондонская «Observer» (10 июня 1923 года) — девушка, говорившая на непонятном языке, была приведена в городской совет Бристоля Сэмюэлом Уореллом из Ноул-парка, Бристоль, который, вместо того чтобы сдать ее властям как бродягу, принял к себе в дом. Что думала об этом миссис Уорелл, история не сохранила. Записано, что внешность девушки была в лучшем случае «нерасполагающая». В ответ на расспросы «таинственная незнакомка» писала неизвестными буквами, многие из которых напоминали изображение расчески. Ее расспрашивали газетчики. Она отвечала потоком «расчесок», разбавленных «птичьими клетками» и «сковородками». Известие распространилось, и лингвисты стали съезжаться, чтобы испытать свои знания, и один из них наконец достиг успеха. Это был «джентльмен из Ост-Индии», и, заговорив с девушкой на малайском языке, он получил ответ. Ему она поведала свою историю. Ее звали Карибу, и однажды, прогуливаясь в саду на Яве, она была захвачена пиратами, утащившими ее на свой корабль, откуда, после долгого плена, она спаслась, попав на берега Англии. История была расцвечена подробностями жизни на Яве. Но затем явился мистер Уиллкок, не с Явы, а из деревушки в Девоншире, и опознал в ней свою дочь Мэри. Сломленная Мэри во всем призналась. Ее не наказали за самозванство: напротив, миссис Уорелл была так добра, что оплатила ей проезд до Америки.