Алану Рестону, продолжавшему киснуть в Генуе, пришла в голову мысль позвонить той, кого он все еще называл своей невестой. Одри как раз собиралась съездить с Альдо в Помпею, и разговор получился коротким. Мисс Фаррингтон сразу оборвала жениха, сообщив, что не только не собирается в скором времени ехать в Лондон, но возвращает ему слово, ибо теперь мысль о возможности их совместной жизни кажется ей чудовищной, и она, Одри, благодарит небо, что не совершила подобной глупости. Желая немного позолотить пилюлю, мисс Фаррингтон с немного циничной бесцеремонностью женщины, впервые познавшей любовь, посоветовала Алану поскорее отыскать в Лондоне супругу, которая бы понравилась его матушке. Заявив потом, что сохранит о нем самые добрые воспоминания, и не слушая возражений, повесила трубку.
Увидев лицо сына, Эйлин Рестон сразу поняла, что случилось что-то очень серьезное.
– В чем дело, Алан?
– Я только что звонил Одри…
– Очевидно, у вас масса лишних денег! И чем же эта «особа» повергла вас в такое состояние?
– Она разорвала нашу помолвку.
Эйлин почувствовала, что сын глубоко несчастен, и постаралась скрыть радость.
– Если вы страдаете, Алан, мне тоже больно за вас, – лишь заметила она, – но, честно говоря, меня лично эта новость нисколько не печалит, даже наоборот. Она жестоко оскорбила нас и недостойна быть вашей женой, и хорошо, что дело не зашло дальше. Я еще выскажу миссис Фаррингтон все, что думаю о поведении ее дочери. Если вы полагаете, что ваша жизнь подле меня недостаточно заполнена и вам непременно нужно жениться, что ж, я подыщу вам приличную девушку, и вы наконец вкусите счастья, на которое имеете законное право. Поверьте, ваша мать вложит в это всю свою душу.
Миссис Рестон показалось, что подобная перспектива отнюдь не вдохновляет ее сына, и некоторое время она испытывала жгучую досаду. Впрочем, дурное настроение рассеялось, как только Алан предложил поскорее вернуться в Лондон.
В то утро, накануне такого великого праздника, как конфирмация Памелы, в доме Гарофани все шло кувырком.
Неприятности начались за завтраком. Лауретта явилась к семейному столу вся в слезах – Джованни не только изругал ее последними словами, но и позволил себе ударить по щеке. Услышав об этом, мама живо обрела прежнюю энергию и потребовала от зятя немедленных объяснений, если, разумеется, он не хочет беды. Джованни сконфуженно поведал, что рассердился на жену, поскольку та потеряла ключ от шкатулки с важными бумагами, которую он привез из дому. Лауретта настаивала, что она тут ни при чем. Недели две назад Джованни запретил ей трогать свою шкатулку с сувенирами. Рассказ был выслушан в полной апатии, и это ужаснуло Серафину больше всего, ибо показывало, как плохо идут дела. В последней отчаянной попытке раздуть едва тлеющий огонь семейного очага мать подошла к ничего не подозревавшему Джованни и наотмашь влепила ему пощечину.
– Ни один Гарофани еще не бил жену, а Лауретта – из нашего рода! Так что не вздумай продолжать в том же духе!
Однако, вопреки ожиданиям, зять не возмутился, а, напротив, расцеловал жену и попросил прощения. Увы, это не вызвало обычного потока объятий и поцелуев – ритм жизни обитателей виколо Сан-Маттео безнадежно разладился.
Оставшись вдвоем с Джельсоминой, Серафина не могла скрыть огорчения:
– Разве это жизнь, а? Ни тебе мира, ни тебе ссор… По-моему, это не жизнь, Джельсомина. До сих пор мы готовы были терпеть, потому что любили друг друга, но раз любовь ушла – всему конец… Джованни колотит Лауретту. Марио так мрачен, что у меня сердце разрывается. Дино, по обыкновению, упрямствует, а ты, ты вообще похожа на осеннюю муху. Ну, скажи, какого яда ты наглоталась? Со мной вообще никто почти не разговаривает… Клянусь кровью святого Януария, не понимаю, какого черта я торчу в этом доме, если от меня все держат в секрете?
– Это будет продолжаться до тех пор, пока не найдут убийцу Рокко…
От огорчения Серафину понесло:
– Твой муж был не таким уж сокровищем, но пока жил, хоть никого не беспокоил. Неужто теперь все должно полететь к чертям только потому, что он помер?
Джельсомина почти не рассердилась – хорошо зная сестру, она сразу разгадала маневр.
– Вот ты все болтаешь, болтаешь, Серафина, и сама не знаешь, что несешь… Попробуй уразуметь, что в этом доме больше невозможно жить по-старому!