— У тебя одеколону нет случайно?
— Возьми в сумочке, но не слишком расплескивай. Он теперь дороже газа.
Было слышно, как возвращались из убежища соседи. Малыш, плакавший все время, пока они спускались, приставал к матери:
— Так что: я не пойду в школу?
— О господи! Можно подумать, что ты жить без нее не можешь!
Осторожно Андре капнул дорогую пахучую жидкость на ладонь и растер лицо. Запах ночных фиалок от одеколона смешался с запахом газа.
Когда он возвратился в комнату, Анриетта попросила его подать халат. Он поцеловал ее, поднялся и снял свое пальто с вешалки.
— Ты уходишь?
— Сегодня много работы. Надо разработать праздничную программу и устроить бошам такой праздничек, чтобы он долго не забывался. Мы… — Он запнулся.
Удивленно подняв брови, Анриетта внимательно слушала его. Он улыбнулся и перевел разговор на другое:
— Чем ты будешь заниматься сегодня?
— Шить, как всегда. Я взяла с собой портативную швейную машинку. — Она приподнялась на локте и кивнула на небольшой саквояж, стоявший у окна. — Когда тебя ждать?
— Вечером… Во всяком случае, так я думаю.
Миниатюрные настольные часы, стоявшие рядом с патефоном и альбомом с пластинками, показывали пять минут девятого. Андре поцеловал ее на прощанье и вышел.
Утро показалось ему особенным. Его переполняла нежность к этой необыкновенной, красивой женщине. Они сегодня даже не препирались из-за классической музыки. Хотелось видеть в этом счастливое предзнаменование: значит, он все-таки повлиял на нее.
XVI
— Я собрал вас, господа, чтобы сообщить следующее: гестапо располагает сведениями о человеке, который совершал нападения на немецких офицеров.
Ганс фон Шульц сделал паузу, чтобы посмотреть, какой эффект произведут его слова.
В старинной столовой, превращенной в зал заседаний, сидели почти все инспектора гестапо. Все с нетерпением ждали, что скажет шеф.
Фон Шульц продолжал:
— Выяснилось: это офицер Красной Армии Сергей Ворогин.
Оберштурмбаннфюрер снова замолчал, всматриваясь в лица гестаповцев, и неторопливо закурил. Как он и предполагал, все были поражены.
— Музыкант по профессии, он владеет немецким и английским языками. Ходит в форме французского железнодорожника…
Стоя в глубине комнаты под огромной штабной картой с пометками военных действий, Вернер не слышал слов своего начальника. Вместо оберштурмбаннфюрера он видел расплывчатый, невыразительный силуэт. Монотонное бормотание сливалось для Вернера в назойливый шум.
А между тем Ганс фон Шульц вел дальше:
— Он бежал во время бунта в эшелоне, перевозившем пленных из польского лагеря Треблинка в экспериментальный лагерь в Восточной Пруссии. Ему удалось спрятаться в одном из вагонов товарного поезда. Этот поезд прибыл в Клермон-Ферран в воскресенье и до сих пор стоит на станции, ожидая разгрузки. Следы пребывания русского найдены в вагоне…
Ганс фон Шульц стряхнул пепел в фаянсовую пепельницу и, казалось, все внимание сосредоточил на рассматривании надписи на бутылке с коньяком. Но фон Шульц думал о другом. Умение сопоставить факты и случай являются основой его работы. В данном случае ему повезло дважды.
— Инструкции таковы патрули на машинах будут прочесывать улицу за улицей. Следом за ними будут двигаться машины с радиостанциями, которые будут поддерживать постоянную связь с комендатурой. Две роты солдат вермахта приведены в состояние полной боевой готовности. Приметы русского сообщены и французской полиции, она тоже примет участие в поимке преступника. Кальтцейс будет координировать работу всех служб.
Ганс фон Шульц раскрошил в пепельнице окурок и закурил новую сигарету.
— Можете идти!
Все молча поднялись, а он холодно добавил:
— Надеюсь, возьмете его живым.
Последние слова прозвучали вроде напутствия и совета, но каждый из них знал, как надо понимать советы фон Шульца.
Вернер собрался уйти вместе со всеми, но фон Шульц остановил его:
— Вернер! Пойдете со мной в комендатуру. Возьмите автомат и ждите моих приказаний.
Секретарь склонил голову в знак согласия и исчез.
Уже в коридоре, спрятавшись от холодного, рыбьего взгляда фон Шульца, дал волю своему гневу. А гнева накопилось столько, что вместить его не смог бы один человек. Даже давно привыкший ко всему.
“Мерзавец! Пытается, негодяй, и меня использовать в охоте на людей, часть вины взвалить на меня…”