Духовник де Монтеспан, отец Латур, сумел все-таки склонить ее к самому тягостному для нее подвигу покаяния - просить прощения у мужа и положиться на его волю. Решившись, гордая экс-любовница короля написала маркизу письмо в самых смиренных выражениях, предлагая возвратиться к нему, если он удостоит ее принять, или поселиться там, где ему будет угодно назначить. Маркиз велел ответить, что и слышать о ней не желает. И умер, так и не простив ее. Де Монтеспан носила по мужу вдовий траур.
Сохраняя до последней минуты красоту и свежесть, Франсуаза полагала себя близкой к смерти, и именно это заставляло ее постоянно путешествовать. Когда она последний раз ехала в Бурбон-л'Аршамбо, она была совершенно здорова, но говорила, что почти уверена в своем невозвращении. Она выдала за два года вперед пенсионы, которых у нее было много - главным образом бедным благородного происхождения, - и удвоила милостыню.
По прибытии в Бурбон ночью она вдруг почувствовала себя плохо, и сиделки тотчас же подняли всех. Де Монтеспан открыто исповедалась перед всеми, рассказав обо всех грехах, ее тяготивших, потом исповедалась тайно и причастилась. В последний момент преследовавший маркизу страх смерти исчез, словно холодная тень его растаяла при свете небесном, который она уже созерцала.
27 мая 1707 года в три часа ночи мадам де Монтеспан скончалась. Она завещала похоронить себя в своей фамильной гробнице в Пуатье, сердце - в монастыре Де-Ла-Флеш, а внутренности - в приорстве Сен-Мену. Хирург, освидетельствовав труп, вынул из него сердце и внутренности. Тело долго стояло в доме, пока каноники Сен-Шанель и приходские священники спорили о старшинстве. Заключенное в свинцовый ящик сердце было отправлено в Де-Ла-Флеш, а внутренности положены в сундук и отданы одному крестьянину, чтобы он отнес его в Сен-Мену. По дороге крестьянину вздумалось полюбопытствовать, что он такое несет. Он открыл сундук и, не будучи предупрежден, решил, что какой-нибудь злой шалун позволил себе эту шутку, и выбросил все в канаву. В это время мимо шло стадо свиней, и грязные животные сожрали, похрюкивая и причмокивая, внутренности одной из самых ярких и высокомерных женщин времен Людовика XIV.
Синий чулок короля
Итак, Людовик XIV благополучно расстался с коварной мадам де Монтеспан и решил искупить свои пороки в обращении к Богу. Король стал регулярно причащаться, и беседы его с аббатом Бюссоэ порой приобретали богословский характер. Под влиянием Бюссоэ король стал по-другому относиться и к королеве, он стал ласковее с Марией-Терезией, он опять вспомнил, что она его законная супруга. В его чудесном превращении сыграл роль еще один человек. Им была вдова Скаррон, которая воспитывала детей его и де Монтеспан. Она приобретала на короля все большее влияние.
Когда мадам Скаррон купила земли Ментенон в нескольких лье от Шартра, мадам де Монтеспан в ее присутствии с возмущением сказала королю:
- Как вы можете, ваше величество, отдавать замок и имение воспитательнице бастардов?
Де Монтеспан, очевидно, забыла, что родила этих бастардов она сама.
- Если унизительно быть их воспитательницей, то что же говорить об их матери! - ответила Скаррон.
И посмотрела на короля, ища у него поддержку. Король был полностью на стороне мадам Скаррон. В присутствии всего двора, онемевшего от изумления, он назвал Скаррон новым именем - мадам де Ментенон. Это еще раз говорило о том, что век де Монтеспан кончился. На ее возмущение король даже не потрудился ответить.
Прошли годы, и король очень привязался к этой доброй, спокойной женщине. Он очень устал от де Монтеспан, от дела отравителей и в компании с де Ментенон находил отдохновение. А она, казалось, и не претендовала на роль фаворитки. "Укрепляя монарха в вере, - вспоминал герцог де Ноай, - она использовала чувства, которые внушила ему, дабы вернуть его в чистое семейное лоно и обратить на королеву те знаки внимания, которые по праву принадлежали только ей".
Королева была счастлива как никогда. У нее началась новая жизнь.
К сожалению, ее счастье было недолгим. В начале лета 1683 года король вместе с королевой и двором предприняли очень тяжелое путешествие по Эльзасу. Это было последнее путешествие Марии-Терезии. Она тяжело заболела и слегла. У нее начался жар с бредом. Слабым голосом она позвала мадам де Ментенон, теперь свою лучшую подругу, которой была обязана многим. Та прибежала в слезах.
Обе женщины плакали и что-то шептали друг другу. Потом королева сказала отчетливо, так, что слышали присутствующие при этой сцене придворные:
- Берегите Людовика, дорогая.
И тут она сняла с руки свое обручальное кольцо и надела его на палец мадам де Ментенон.
Этот жест произвел на всех огромное впечатление.
К постели королевы подошел Людовик. Он был очень взволнован и расстроен. Он сказал несколько слов по-испански, чего никогда не делал, общаясь с Марией-Тере-зией. Она была очень тронута. Затем священник сделал знак Людовику, что тот должен удалиться, - этикет запрещал королю Франции быть свидетелем смерти. Вскоре Мария-Терезия, исповедавшись и причастившись, тихо умерла. Умерла так же тихо, как жила. А король, когда узнал об этом, только сказал:
- В первый раз она меня огорчила!
Де Ментенон вышла из комнаты, где только что умерла королева. Ее остановил герцог де Ларошфуко:
- Мадам, мне кажется, вам не следует сейчас покидать короля.
Наивный герцог! Де Ментенон и не собиралась его покидать, более того она собиралась быть с ним неразлучно. Кольцо королевы на ее пальце было тому поручительством.
Франсуаза де Ментенон (опять Франсуаза!) в свои сорок восемь лет еще сохраняла красоту. Говорили, что у нее была бурная молодость, раньше ее называли потаскухой и шлюшкой. Она ведь состояла в браке с поэтом, значит, возможно, у них была вполне свободная любовь. Но все это если и было, то было в далеком прошлом. Теперь мадам де Ментенон отличалась набожностью, разумностью и сдержанностью во всем. К королю она относилась с почтением, восхищалась им и считала, что на нее возложена высокая миссия помогать "христаннейшему королю", хотя, по правде говоря, этот официальный титул Людовика был не более чем титулом.
Она встречалась с королем ежедневно, давала ему различные советы в области политики, религии, быта, и это не раздражало короля. Де Ментенон делала все это ненавязчиво, и все происходило очень естественно. Вскоре король почувствовал, что, когда Франсуазы нет рядом, ему ее не хватает. Он понял, что она нужна ему.
Король смотрел на Ментенон не только как на друга, помощника и советчика. Она нравилась ему и как женщина. Он с удовольствием бы заключил ее в свои объятия и уложил в постель. Но ее строгое поведение пока не давало к этому никакого повода, и король даже думать об этом боялся. В то же время это только подстегивало интерес Людовика, который привык, что ему не оказывают никакого сопротивления.
Значит, Людовик снова был влюблен? Об этом при дворе много спорили, встречались мнения противоположные, одно исключало другое. Многие говорили только о благородном уважении. Мадам Сюар в своих сочинениях считала, что последователи этой точки зрения ошибаются. Она писала:
"Король любил мадам де Ментенон со всей пылкостью, на которую был способен. Он не мог расстаться с ней ни на один день, почти ни на одно мгновение. Если ее не было рядом, он ощущал невыносимую пустоту. Эта женщина, которая запретила себе любить и быть любимой, обрела любовь Людовика Великого, и это именно он робел перед ней!"
А вот письмо самого короля к де Ментенон:
"Я пользуюсь отъездом из Моншеврея, чтобы заверить вас в истине, которая мне слишком нравится, чтобы я разучился ее повторять: она состоит в том, что вы мне бесконечно дороги и чувства мои к вам таковы, что их невозможно выразить; в том, наконец, что, как бы ни была велика ваша любовь, моя все равно больше, потому что сердце мое целиком принадлежит вам. Людовик".