Проездом останавливался в Вятке министр просвещения Кассо! Вечером министр в сопровождении полицмейстера катался на тройке с бубенчиками по центральным улицам. Конные архангелы скакали за его коляской.
По случаю приезда такой важной шишки собрали нас всех, и на дворе гимназии был устроен сокольский праздник. Под духовой оркестр маршировали, упражнялись на снарядах, занимались фехтованием на палках. Пан Томеш после праздника очень хвалил меня и Федоса.
Еще новость: я научился плясать «барыню». Калимахин научил. Танец народный, не пойму, почему «барыней» назвали. Немало неприятностей перенес я из-за «барыни». Сперва чуть метлой не попало от сторожихи Александровского собора, где в галерее проходил наш первый урок. Мать замахивалась кочергой. Где только не тренировался. Бывало, сижу на уроке, а ноги сами: тук, тук-тук-тук… Во сне ведь «барыню»-то отплясывал! Теперь, пожалуйста, не уступлю в пляске Доньке.
С игрой в футбол пока не очень получается. Ушли на все лето с какой-то ремонтной колонной близнецы Сорвачевы, покалечился Оплеушин, и вот ты улетел. А в городе появились новые футбольные команды: «Сборная», «Спорт», «Ястреб» и «Семеновцы». Нужно и нам, луковчанам, что-то предпринимать. И нужно учить историю осточертевшего Иванова. У меня переэкзаменовка.
Наши все тебе кланяются. Не забывай о нас.
P. S. А почему в твоем письме ни слова о скрипке?
Оружием на солнце сверкая
Припекало все сильнее и сильнее, и к полудню солнце немилосердно палило. Земля потрескалась. Куда-то запропал ветер. Деревья — словно лишились голоса. На листьях старых тополей зарябили пятнышки. Нечастые дождики вызывали досаду.
За последнюю неделю река сильно обмелела, обнажив плешины кос и островов. Меньше стало работы на пристани, и грузчикам приходилось часами выжидать, когда с низов подойдет пароход и вытянет через мелководье перекатов баржи с грузом.
Булычевские приказчики теперь стали давать за разгрузку баржи с зерном или солью сущие гроши. Дневного заработка грузчику едва хватало на ситный да колбасную обрезь.
Тоскливые ожидания в тени забора Александровского сада рождали долгие и горькие разговоры о рабочей жизни. Все мрачнее становился Игнат. В часы безделья он косолапо ходил по пристани, загребая опорками всякий мусор, ввязывался в разговоры, за полштофа показывал подгулявшим приказчикам свою силу: разгибал подковы или заставлял ломовика взбадривать кнутом своего битюга, а сам, схватившись за задок телеги, расставив ноги, удерживал на месте рвущуюся вперед, храпящую лошадь.
К веселым приказчикам он подходил вразвалку, без улыбки, и не просил, а грубо требовал на полштофа. Его побаивались и торопливо совали в широкую грязную ладонь деньги. Из забавы получалось что-то тяжелое и обидное для зрителей.
— Ты, Игнат, — сказал ему однажды статный, кудрявый и, разбитной старший приказчик купца Ухова, — силен, конечное дело. Только силу свою плохо показываешь. Надо, чтобы людям удовольствие было за свои-то денежки, забава для отрад души. Улыбчиво, весело, силушкой-то поиграть надо, с уважением к людям. А у тебя все грубо да со злобой. А от этого и приятности-то нету.
— А с какого ляда я тебя уважать-то буду? — мрачно глянув на приказчика, ответил Игнат. — За то, что ты за мой труд гроши платишь, обсчитываешь? А сам вона какую будку наел! Пес ты, кобель цепной, при господине Ухове!
Подгулявшие приказчики зашумели, кто-то схватил Игната за грудь, кто-то дал ему подножку, ударил сапогом под вздох, и вмиг образовался вокруг мужика клубок сплетенных тел, тяжело дышащих, со злобой орущих людей.
Пока Афоня Печенег, Колька Ганцырев и другие ребята из артели Афони сбегали с откоса, Игнат уже поднялся, оскалил желтые зубы и взмахивал пудовыми кулаками. Колька увидел его глаза, уже не злобные и мрачные, а странно-веселые, отчаянно-озорные.
Игнат расшвырял приказчиков, троих сбросил в мутную воду у причала, а уховского холуя, у которого текла кровь из носа и ушей, загнал на дебаркадер. Тут Игната и перехватили «фараоны». В их сопровождении он шел до полицейского участка, широко шагая, размахивая руками, и, чего никогда не видел Колька, — на его заросшем диким волосом лице цвела победная улыбка.
Три дня продержали Игната в клоповнике И каждый день грузчики всей артелью ходили его навещать, передавали ему нехитрый харч.