— Сегодня философский доклад Кошменского. Его надо послушать. Он очень, очень увлекательный оратор. Не пожалеете.
Задребезжал звонок.
Небольшая эстрада, обитая по краям бархатом, на ней блестящий аспидно-черный рояль, на стенах картины в тяжелых золоченых рамах, а в зале лакированные венские стулья. Вся эта обстановка барской гостиной подавила Сорвачевых, Кольку и даже Доньку. Все смирно сели рядком у стенки, поближе к двери.
Гимназические мундиры, студенческие тужурки, черные костюмы, большинство девушек было в форме, но кое-кто пришел в бальных платьях. В руках девушек, как разноцветные птицы, трепетали веера.
Колька вытягивал шею, хотел увидеть Наташу. В первом ряду он узнал Бибера, Герасимова, а около эстрады сидели Адунин и Русинов, тот самый Русинов, который во время матча с командой «Спорта» чуть было не сломал ему ногу.
На эстраду вышел Игорь Кошменский. Его встретили хлопками.
На нем был черный костюм, ослепительно белая сорочка и галстук-бабочка.
Начало речи Колька прослушал: он все время скользил глазами по рядам, стараясь среди девичьих голов узнать знакомый затылок и шею в легких завитках волос. Но, кажется, Наташи не было.
Игорь Кошменский говорил круглыми фразами, легко и красиво построенными периодами, устремив свои большие темные глаза в пространство поверх голов. Он иногда наклонялся к столику, брал в руки тетрадку, взглядывал на заложенную страницу, и вновь его речь лилась уверенно и гладко.
Игорь Кошменский цитировал Шопенгауэра, Ницше и Канта. Но Кольке не совсем было ясно, к чему он клонит.
Колька вновь углубился в себя, думал о Наташе, сердился на себя за то, что пришел в этот клуб, где все ему так чуждо.
Вдруг Аркаша Пахтусов толкнул его локтем. Донька Калимахин пробасил:
— Ло-овко!
— Что, что? — спросил Колька у Пахтусова. — О чем он?
— Слушай, слушай!
Игорь теперь отошел от столика и, взглядывая в зал, встряхивая пепельными волосами, говорил, играя голосом, словно читал стихи:
— …и на просторах родины, и на чужбине льется кровь, и гибнут сыны Руси Великой! А в это время из темных недр поднимаются враждебные культуре и цивилизации силы. Бурлит, кипит, мечется, орет и грозит многоголовая, стихийная масса, не знающая пути, а потому способная пока только на разрушение, — он встал на краю эстрады, вытянул вперед руки, словно приглашал сидящих в зале подняться и идти к нему. — Разум и Знание, Дело и Сила, сила не слепая, а сила знания и разумной воли придут и победят стихию! Придите, разумные и просвещенные! Придите, сильные и смелые, отрицающие сентиментальную отвлеченную идею человеколюбия! Возьмите на себя гигантский труд организовать темную стихию. Поведите ее за собой не на разрушение, а на строительство культуры, промышленности, цивилизации! И вы спасете Россию! — он выпрямился, опустил руки и стоял на краю эстрады, высокий, тонкий, с матово-бледным вдохновенным лицом.
Грохнули аплодисменты, вскочил Бибер, девушки взвизгивали и аплодировали стоя, как в театре.
Тимоня ударил Кольку кулаком по колену:
— Ах, гад! Ну и гад же! Плохо ты ему тогда врезал, Колька!
Донька Калимахин стучал ногами, Вечка наклонился, сунул четыре пальца в рот — и резкий свист в три колена, как клинок, врезался в восторженные крики, вмиг погасил этот шум.
Бибер, Адунин вскочили, закричали что-то о хулиганах.
Кольку всего трясло от ненависти к Игорю. Он многое не уловил потому, что совсем не слушал, что говорил Игорь раньше. Но Колька каждой частичкой души ощущал, что вся речь Игоря враждебна и ему, и Сорвачевым, и Доньке, и всем парням и мужикам, с которыми он работал на пристани.
Он вспомнил Афоню Печенега. С каким просветленным лицом Афоня говорил об образовании, о науке. Ему нужно было образование, чтобы понять жизнь. А Игорь Кошменский перетасовал все карты и как-то иначе все это преподнес.
В его словах о разуме и образовании была какая-то ложь, какой-то злой обман и особый жесткий смысл.
Кто-то легонько тронул Кольку за плечо. Он вздрогнул, повернулся. К нему наклонилась та, бараньекудрая, и с таинственным видом прошептала:
— Вы Ганцырев? Вас вызывают. Выйдите, пожалуйста, в вестибюль.
В смятении Колька поднялся, откинул портьеру и остановился; чувствуя срывающийся стук своего сердца. Наташа — он видел только ее глаза и улыбку — схватила его за тяжелую кисть руки тонкими пальцами и легонько потянула к себе, повела к лестнице, подальше от дверей зала.
— Когда я заглянула сюда на минутку и узнала, что вы все пришли в клуб, ты знаешь, как я обрадовалась? — она заглянула ему в глаза и продолжала виновато: — Я знала, что вы все меня ругаете, что я так долго не была… И я давно хотела, честное слово, хотела прийти и всех вас позвать сюда, чтобы все — и патриоты и конкордийцы — все были вместе. Но, знаешь, Коля, виновата, закрутилась, — она похлопала ладонью по его руке. — Я сейчас забегу на минутку в контору, сдам деньги, а ты одевайся и жди меня!.. Коля, обязательно жди.