И Колька, как во сне, послушно оделся, вышел на крыльцо и ждал в каком-то онемении. Он пытался что-то понять, но мысли вихрились, рвались, путались.
— Пойдем, пойдем, — подхватила его под руку Наташа. — Ты знаешь, я сегодня пригласительные билеты на воскресный бал разношу. Еще двенадцать осталось. У нас будет большой концерт. А оформление и сцены и зала — все моей работы. Три дня работала, вся красками да клеем пропахла… А ты видел журнал? Обложку, виньетки?.. А прочел там, в конце маленькими буковками напечатано, как о настоящей художнице: «Оформление Наташи Веретиной»?
В каком-то оцепенении Колька, онемевший, не похожий на себя, ходил всюду с Наташей, ждал ее у ворот богатых домов и даже принимал деньги, которые жертвовали на содержание клуба «Молодых патриотов».
Вернулся Колька домой поздно, в половине второго. Но заснуть не мог, все думал о Наташе и вспоминал, как все было.
Когда были разнесены все билеты, Наташа снова стала говорить о клубе «Молодых патриотов». И даже спросила, как ему понравился доклад Игоря Кошменского. Тут впервые немота оставила Кольку. Он стал говорить, не выбирая слов, резко и зло. Кажется, сказал, что Наташа совсем не понимает, какая вредная организация эти «Молодые патриоты».
— Как ты могла подумать, что мы, конкордийцы, будем вместе с этими господами? И только круглая дура могла…
Но тут Наташа закрыла лицо руками в варежках, и плечи ее затряслись:
— Я думала, я думала… — говорила она сквозь слезы, — чтобы всем было хорошо и… — рыданья задушили слово.
Колька обнял ее, стал гладить вздрагивающие плечи и в первый раз поцеловал Наташу.
Прощай, гимназия
В церквах сугробной Вятки служили молебны о ниспослании христолюбивому воинству победы над врагом.
На всполье, у технического училища, под наблюдением седоусых штабс-капитанов, мордастые унтер-офицеры обучали мужиков строевому шагу и приемам штыкового боя. Вечером серые роты с фанерными щитами мишеней возвращались в казармы, разноголосо, без рекрутского огонька, пели «Соловья-пташечку».
А на Александровской площади, подле чугунной соборной ограды, по субботам гудел базар. Только торговали теперь без прежнего задора и звонкого хлопанья по рукам.
Стояли в сенном ряду духовитые крестьянские возы; в гончарном — красовались глиняные корчаги, горшки, плошки; дальше — изделия бондарного и столярного ремесла: бочонки, кадки, корыта, табуретки, лопаты, вальки, топорища.
За незатейливыми детскими санками лежали на снегу груды лаптей, которым нет износа.
Торговалось не бойко. Покупатели больше приценивались, некоторые щупали товар, стучали ногтем по глиняной посуде и ставили на место.
Одежда, утварь, продукты — все подорожало. Рыночные молочницы стали заноситься перед горожанами, набивать цены на молоко. Вятские лавочники припрятали сахар. Ходили среди возов бледнолицые беженки с детьми, предлагали в обмен на продукты цветастые платки и плюшевые жакеты.
В сумерки площадь пустела. Одни городские козы ходили по торжищу, лакомясь остатками сена, да копошились около мерзлого конского навоза голодные воробьи.
Новые приказы вытаскивали из домов уже пожилых. Топтались хмурые новобранцы на дворе воинского начальника, у волостных правлений.
Не обрадовала народ телеграмма, которой командующий Кавказской армией был «неизреченно счастлив» донести царю о вступлении русских войск, после пятидневного штурма, в Эрзерум.
Хотя над Вяткой поплыл чугунный благовест двух десятков ее колоколен, а в кинотеатрах города шли фильмы с участием королей и королев экрана: с неотразимой Верой Холодной и обаятельным Полонским, обольстительной Лисенко и не менее обольстительным Мозжухиным, красавицей Гзовской и денди в цилиндре Максимовым, хотя еще сверкали в казенках шкалики, а в трактирах подавался к пиву моченый горошек, — ни молебны, ни сердцещипательные боевики, ни алкоголь не могли отвлечь от раздумья: что дальше?
На станции Вятка I рабочие депо потребовали отстранения от должности своего начальника барона Тизенгаузена за грубое, хамское обращение с ними.
Кое-кого из рабочих арестовали. Под арест чуть не угодили близнецы, подписавшие коллективное заявление на барона. Они и рассказали Кольке о титулованном хаме и возмущении рабочих.