На Лаптевском заводе случилось, что в этот момент в конторе оказался сам хозяин. Со смиренным видом Колька пришел в его кабинет:
— Разрешите? Мне крайне необходимо с вами переговорить. Всего две минуты.
Из-за стола поднялся широкий, лысый человек. Он осмотрел Кольку цепким взглядом, сразу понял, что птица невысокого полета, сел и сказал скучно:
— Если насчет работы, молодой человек, то надо обращаться в контору. Вход с улицы.
Колька, стоя у порога, так же смиренно:
— Я по поручению комитета к вам… Видите ли, через полчаса на заводе будет митинг, так я попрошу вас распорядиться, чтобы гудочком оповестили рабочих… Меня ведь не послушают.
Медленно краснела, потом бурела лаптевская лысина, и он взорвался, брызгая слюной:
— Какой митинг? К черту митинг! Никакого комитета не знаю и знать не хочу! Завод военный заказ выполняет… срочный! Я военному комиссару сейчас позвоню! И кто вы такой? Как вас пропустила охрана?
— Я Ганцырев. Прошел через ворота и там никакой охраны не заметил.
— Как, нет охраны? Что за чушь! — Лаптев бросился к окну, а Колька услужливо отодвинул штору.
— Видите — ворота открыты… Так гудочек, надеюсь, будет? Через полчасика, пожалуйста.
Любил Колька Ганцырев театральные эффекты…
Он носился по городу из конца в конец, с митинга на митинг.
Нередко сопровождал Кольку Игнат. Грузчик жил пока что у Ганцыревых и в быту оказался чудесным, спокойным мужиком. С удовольствием что-нибудь делал по дому, и Марина Сергеевна скоро примирилась с этим громадным и страшным на вид человеком. А Игнат говорил Тихону Меркурьевичу:
— Отмякает душа моя в вашем семействе, Меркурьевич, оттаивает. Мне-то больно приятно от этого, непривычно. Только вредно, когда душа вроде мякиша делается. Злым рабочий человек должен быть, чтобы мог развалить, по ветру развеять все старое строение жизни без жалости!
Игнат работал на Коробовской мельнице, приносил иногда мучицы, крупы, а, бывало, и водочки. И они, уединившись куда-нибудь, тихонько ее распивали.
На митингах Игнат подходил вплотную к трибуне, часто заслоняя оратора от публики широкой спиной. И как бы ни кричали ему сзади: «Эй, ты, лешой длинный, встань в сторонку… Эй, битюг лохматый, отойди подале!» — сдвинуть его с места не было никакой возможности. Так он и стоял, слушая всех ораторов, до конца митинга.
Всегда он бурно и радостно откликался, если какой-нибудь оратор говорил об уничтожении всего, что было прежде.
— Верно говоришь, парень! — кричал он. — Без жалости разметывай все до корня! Жги, чтобы пепел один… по ветру!
Речи большевистских агитаторов он тоже принимал, но холоднее.
— Революция не закончилась! Революция продолжается!
На эти слова он сочувственно кивал головой.
— Из буржуазно-демократической усилиями большевиков, революционных рабочих и солдат — она станет революцией социалистической, пролетарской!
Игнат внимательно слушал, приоткрыв рот.
— Нужно установить диктатуру пролетариата! Пролетариат должен взять власть в свои руки!
— Врешь, дядя! — откликался Игнат. — Было властей со всех волостей. Хватит! Никаких властей не надо! Свобода!
Щепин понаблюдал как-то за Игнатом на одном из митингов и, когда однажды остался ночевать у Кольки, сказал с упреком:
— А ты почему, Николай, Игнатом не занимаешься?
— То есть, как это, Иван? Объясни.
— А так… Живет рядом с тобой хороший, много испытавший в жизни мужик. А кого он слушает на митингах? Кому кричит — правильно? Анархистам — вот кому. Хороший человек не понимает нас, а слушает анархистов. И ведь может пойти за ними, даже к таким, как, скажем, черносотенцы были, может качнуться. Так как же ты, революционер, как я считаю тебя, большевик по убеждению, отдаешь Игната нашим врагам? Злости у него много, сила сказочная. Так что же ты за него не поборешься?
— Сумею ли?
— Ха, чудак черный! Ты же образованный. Должен суметь объяснить ему нашу правду… И, смотри, если ты упустишь Игната к врагам… Не смогу я тебе простить этого, Черный!.. Нет, не прощу.
Помолчали. Щепин приподнялся, открыл форточку, закурил. Заговорил он медленно, будто рассуждая с самим собой:
— Есть такой наш товарищ — Колька Ганцырев. Хороший парень, революции преданный всей душой. Это точно. И смелый. С нами в общей борьбе участвует, — он затянулся цигаркой, так что газета вспыхнула синим огоньком: — Только заносит этого товарища иногда. Вот уже серьезное дело делал: связь с лазаретами на нем держалась, вся политическая литература через него в солдатскую массу шла. И вдруг узнаем: подговорил Ганцырев мальчишек-гимназистов и помяли они за что-то косточки помощнику классного наставника, человеку пожилому, почти старику. Мальчишество это? Да если бы узнал наставник его, ведь не миновать бы знакомства с «фараонами». А там стали бы ниточку разматывать: почему, мол, этот хулиган по лазаретам шляется? Мог бы большое дело революционное провалить. Огромного масштаба, мирового значения революция готовится, а он, революционер Ганцырев, ненавистному старику лещей надавал. Так что ли было?