— Нет, Черный, далеко тебе до этого оратора. Разметать, выжечь под корень, по ветру надо пустить все старое строение жизни спервоначала, а потом уж и выстроить справедливое устройство на чистом-то месте.
Колька говорил долго, вскакивал, ходил по кухне, старался найти самые простые, понятные слова и с горечью убеждался, что он не может найти дорогу к сердцу Игната. И горько ему стало от того, что он такой слабый пропагандист, что даже своего старого друга ни в чем не может убедить.
Засыпая, он вспомнил слова Щепина: «Если ты упустишь Игната врагам… Не смогу я тебе этого простить, Черный… Нет, не прощу».
И решил Николай обратиться за помощью к Соколову. Свести в ближайшее время Игната с Виталием Андреевичем.
Саламатовский гостинец
О победе пролетарской революции в Вятке узнали только на второй день. Городской комитет большевиков известил о радостном событии население. Комитет призвал трудящихся поддержать Советское правительство и передать всю власть на местах переизбранным, очищенным от меньшевиков и эсеров Советам.
А на другой день на всех афишных тумбах и заборах было расклеено обращение к населению «Верховного Совета по управлению губернией». Совет объявил губернию до созыва учредилки «независимой Вятской республикой». Губернский комиссар Саламатов сразу же начал действовать. Он организовал особый воинский отряд. Ночью в Фалалеевский дом нагрянули вооруженные люди, по-полицейски вломились в комнату городского комитета большевиков. Загремели стулья. Из комода вытащили ящики. Обшарили все в квартире. Сбросили вывеску. Забрав переписку, партийную литературу, они увели Фалалеева и дежурного по комитету.
Саламатовцы кинулись на поиски других членов комитета и председателя Лалетина.
Ночное нападение на большевистский комитет и аресты возмутили рабочих города и солдат гарнизона. Под их нажимом заключенных большевиков выпустили на свободу.
Деятели в «Верховном совете» ломали голову — что предпринять, чтобы перевыборы не состоялись? Изобретательный Саламатов предложил споить солдат, рабочих и обывателей казенным спиртом. Он был уверен, что общегородская пьянка и неизбежная драка сорвут перевыборы Совета.
В ближайшую ночь металлические баки винного склада были открыты, и одиннадцать тысяч ведер сырца вылито на улицу.
В предрассветных ноябрьских сумерках по дну канавы вдоль Луковицкой забурлил ручей. На светящемся снегу он казался совсем черным. Пересекавший улицу овраг направил движение потока к реке. Спирт, низвергаясь с кручи, пробил снежный заслон и выбрался у Зоновского кожевенного завода на молодой едва припорошенный лед.
К восьми утра у самого берега на снежной простыне темнела необычная полынья. В воздухе стоял угарный запах. Сюда спешили, обгоняя друг друга, мужчины, женщины, подростки. Звякали ведра, бурачки, чайники, котелки. Кто-то, подкатившись, разбил бутыль. С особым рвением хлопотали любители выпивки, уже отведавшие саламатовского гостинца.
Слушок о комиссарской щедрости добежал до пригородных деревень. Крестьяне прикатили, как на пожар, с бочками и кадками. Поставили гуськом к озерку своих лошадок.
О чрезвычайном положении Николай узнал от Доньки и тотчас полетел к Щепину, возглавлявшему временно полковой комитет.
Быстро, по тревоге, был организован патрульный отряд и направлен на место происшествия.
На солдат никто из веселой толпы не обратил внимания. Кто пожаднее, тот семенил с ведерком от бочки или кадки до озерка и обратно, норовя побольше урвать. Добряки были навеселе. Они, размазывая на лице улыбку, лезли к солдатам с угощением.
На снегу, в сторонке, лежало несколько пьяных. На просьбу Щепина — вылить спирт и немедленно разойтись — ответили галдежом. Кто-то из бойких мужичков, стукая по дну гремящего ведерка, уверенно ответил:
— Вот, военный человек, вычерпаем все и все непременно разойдемся. Можешь не сомневаться.
Щепин понял, что слишком велико искушение и просьбы его вызывают лишь кривую усмешку.
— Вы понимаете, — повысил голос Щепин, — спирт государственный! Я запрещаю брать! Приказываю опорожнить ваши сосуды!
Из толпы высунулся мужичонка в смешной заячьей шапке с торчащими ушами:
— Лико удивил — спирт государственный? А мы чьи? Не государственные? Он, спирт-от, из нашего хлебушка и первое средство от ревматизма и прочих хворей. Ты, милок, не становись поперек горлышка. На-ко, лучше выкушай на здоровье. Не едная душа тебе, солдатику, окромя нашего брата, мужика, чарки не подаст. Ххы, государственный! А мы — чьи?