Девушка прислонилась к стенке, скрестила на груди руки, насторожилась.
Неосознанная сила толкнула его к Наташе. Он подхватил ее на руки и стал носить по комнате, как маленькую. Видя, что девушка безвольна, точно уснула, он бережно положил ее на диван. Посмотрел в закрытые глаза. Взглянул на пухлые полуоткрытые губы и, уже не колеблясь, прижался к ее рту, стал суматошно целовать глаза, щеки, шею. Рука судорожно потянула на груди халатик.
— Не надо! — вскрикнула Наташа и открыла глаза. — Совсем темно. Надо лампу. Скоро придут… Помоги подняться.
Свет прогнал сумерки под стол, под кровать, в углы. Николай стоял у дверей и мял свою фуражку.
— Ты уже?
— Да. Нужно уходить. Так-то вот, Наташа… Если сердишься — твое дело.
Наташа положила на его плечи руки:
— Не сержусь. До свиданья. Не упади в сенях с лестницы.
Наташа взяла его за локоть, ткнулась лицом в его плечо и открыла дверь.
Николай остался впотьмах сам с собой. Все еще кружилась голова. Нащупав перила, медленно сошел вниз по ступенькам. В открытые сени влетели кошки и оглашенно, точно на кладбище, заревели на разные голоса. С реки сиплым басом прокричал пароход.
Домой
На Ярославском вокзале в прокуренных залах ожидания было тесно и душно. На диванах и прямо на полу у багажа сидели, полулежали пассажиры. Было немало военных.
У выхода на перрон скопилась большая толпа. Все галдели, толкали друг друга, напирали на двери.
В углу зала оказалось свободное место. Федос поставил чемодан, положил на него шинель. Хотя от погон остались на плечах одни дырки, всякий сказал бы, что этот рослый детина — офицер.
Федос сел и прислонился затылком к стене, закрыл глаза. Вытянутые ноги гудели от усталости. Позади командование полуротой, ранение в руку, лазарет.
Объявили посадку. У дверей началось столпотворение. Послышался детский плач. Кто-то кричал: «Рива, держи крепче кошелку!»
Пассажиры штурмовали поезд. Над толпой качались чемоданы, узлы, котомки, в вагоны врывались с криками и бранью, с бою занимали полки.
Федос приютился в тамбуре. За Ярославлем удалось втереться в вагон и присесть на свой чемодан.
На утре подъехали к Вологде. Поезд мучительно долго стоял у семафора, потом на станции. У Федосовой соседки ребенок запросил пить. В вагоне не нашлось глотка воды. Федос разыскал котелок и выбежал на перрон. Ларьки оказались запертыми. Вокзальный буфет не работал. У крана с горячей водой толпилась очередь. На стене кипятилки написанные суриком слова: «Солдаты, рабочие, крестьяне! Вступайте в ряды Красной Армии!»
Федос занял место за коренастым солдатом. Солдат нервничал, иногда барабанил по донышку ведра. Когда, наконец, дошла до него очередь, Федос попросил, ради ребенка, пропустить его с котелком вперед. Давно небритый солдат смерил Федоса сердитым взглядом и вдруг, бренча дужкой ведра, полез обниматься.
— Федос! Ваше благородие!
— Вечка, чертушка! Живой? А где Тимоня?
— В земле братуша.
В очереди загалдели:
— Эй, вы, артисты, набирайте воду или проваливайте!
Вечка сообщил, что он отпущен из лазарета, едет в предпоследнем вагоне, где одна солдатня.
— Давай, Федос, к нам. Тащи свои вещички, — Вечка обласкал глазами друга, обхватил за плечи и, потускнев лицом, сказал: — Еще со мной один наш дружок едет — Афоня Печенег.
— Афоня? Печенег? — воскликнул Федос.
— Только плох он, Афоня наш, очень плох.
Раздался гудок паровоза, и Федос побежал к своему вагону. Отдав женщине котелок с водой, он выскочил на перрон. Все быстрее крутились колеса, проплывали подножки вагонов, на которых гроздьями висели мешочники.
С площадки последнего вагона махал рукой Вечка. Его дружки протягивали руки, чтобы подхватить Федоса.
— Давай, давай, Федос, лезь на верхотуру, — говорил Вечка. — Там наша с Печенегом позиция.
Плотный, сизый от махорки воздух скрадывал дневной свет; в вагоне стояла дрожащая полумгла, и Федос не сразу узнал Печенега. Длинное тело, широкая грудь, огромные кисти рук — все было неповторимое, Афонино. Федос глянул на лицо грузчика, и сердце у него сжалось. Где широкое, как ватрушка, доброе лицо Печенега?
Он увидел глубокие провалы щек, туго обтянутый синей сухой кожей череп, на лбу и подбородке бурые пятна.
— Федос, друг… — узнал его Афоня, хотел еще что-то сказать и захлебнулся лающим кашлем. Его широченная грудь пошла ходуном — вверх, вниз, судорожно и страшно, словно грудную клетку Афони разрывал изнутри какой-то неукротимый зверь.