Солдат привел Николая к двухэтажному дому. У высокого с кровелькой крыльца стоял часовой и материл привязанного к палисаднику неспокойного вороного жеребца.
Конвоир ввел парня в накуренную комнату, подтолкнул коленом под зад к столу, за которым сидел багроволицый усатый офицер, а сам встал у дверей.
Офицер уставился на арестованного воспаленными глазами.
— Сними шапку, вахлак! Подойди поближе. Фамилия, имя, отчество?
— Ну, Доронихин Иван. Тятю звали Петром. Мы пасеговские.
— Документы?
— Нету у меня. Была метрика с печатью, да лешие в Вятке отобрали. Вишь в Красную Армию хотели меня. Сбег я, ну их к ляду. От Вятки до Яра, где на платформе, где как придется, ехал. Теперь, значит, на Пермь к крестной пробираюсь. Бог даст, доберусь.
Он застегнул на вороте рубахи пуговицу и ухмыльнулся.
Офицер наморщил лоб.
— Что от красных ты сбежал, ты это хорошо сделал. Но как же без документов? Кто, тебе, лоботрясу, поверит, что ты не красный шпион, не большевик?
Николай прыснул:
— Я-то шпиен? Тоже скажешь, ваше благородие! Хы-хы-хы, большевик? Не‑е, я в бога верующий. Вот и крестик на шее у меня, — приложив ладонь к груди, солгал он, уверенный, что офицер не потребует расстегнуть ворот рубахи.
— Грамотный?
— Так мало-мало. Ползимы аз-буки-веди учил. Деньги считать умею.
— По мосту мимо мельницы шел? Красных в деревне видел?
Николай отрицательно покачал головой.
— Как же не видел? — нахмурился офицер. — Позови-ка поручика, — приказал он солдату.
В комнате зазвенели шпоры, раздался голос:
— Слушаю, господин капитан.
Николай вздрогнул, узнав голос Игоря Кошменского.
— Поручик, ваша разведка ни к черту. Панику разводите. Вот этот парень только что оттуда, говорит, что красными там не пахнет.
Игорь взглянул на Николая не очень внимательно, потом еще раз пристальнее, узнал, приподнял бровь. Ганцырев смотрел на него с ненавистью. А на матовобледном лице Игоря было только удивление. Его занимала какая-то мысль, вызвавшая легкую ироническую улыбку.
— Мы снова встретились, Ганцырев. Не ожидал, что даже в такой крутой каше, которая кипит сейчас в российском котле, мы встретимся. В этом есть что-то фатальное.
Игорь повернулся к капитану, кивнул на пленного, сказал скучным тоном, сухо, коротко:
— Старый знакомый. Идейный противник. Николай Ганцырев.
— Тэкс‑с, ловкач… — промычал капитан. — Ганцырев? Большевик?
— Кажется, да, — подтвердил Игорь. — Но скорее всего, стихийный большевик… — он повернулся и, уходя, пробормотал, вздохнув: — О, законы, неумолимые законы борьбы, когда джин выпущен из бутылки…
А Ганцырев молчал.
— Обыскать! — приказал капитан конвоиру. — Запереть в подвал!
В подвале, куда его пихнули, было темно, пахло плесенью, прошлогодней гнилой картошкой. Узкое квадратное окошечко, заслоненное крапивой, почти не пропускало света.
Николай нащупал в темноте угол ящика, сел на него и, поджав босые ноги, сунул лицо в колени.
«Позор, какой позор. Провалился в первой же серьезной операции. Вот тебе и вахлак из Пасеговской волости! Так хорошо начал, вошел в роль, и… Пусть расстреляют. Ни слова не вырвут».
На улице стихло, наверное, наступила ночь. Потом голосили петухи.
Николай съежился в комок. Веки отяжелели. Увидел белое платье Наташи и пальцы, прижатые к губам. «Нет, это не она, другая, похожая. Он же просил не приходить».
Разбудило его лязганье замка. Через окошечко сочился мутный свет. Неужели уже утро? Ему казалось, что он забылся всего на несколько минут.
Из открытой двери зычно крикнули:
— Эй, большевик, вылазь на волю!
Потягиваясь и не скрывая зевоты, Николай выбрался по ступенькам из потемок. Зажмурился от слепящего утреннего света.
Двое мордастых солдат связали ему за спиной руки, втолкнули в знакомую комнату. Капитан, как и вчера, сидел за столом. Он положил на стол волосатые руки:
— Ну‑с, Ганцырев, думал? Выкладывай — только ванькой не прикидывайся — какая часть в деревне? Сколько штыков, пулеметов? Какая тактическая задача? От правдивых ответов зависит твоя жизнь.
Николай усмехнулся:
— Мне нечего сказать. А жизнь, как однажды выразился Михаил Юрьевич Лермонтов…
— Ну, давай, Ганцырев, начистоту.
— Повторяю, господин капитан, мне нечего сказать. Ставьте к стенке.
— Ох и дурень. Напрасно бравируешь. Ты не на сцене, а в плену. Твоя жизнь на волоске. Молод. Окончил гимназию. Можешь дослужиться у нас до офицерского чина. Мы храбрость ценим.