Викель долго ехал молча.
— А если вас возьмут раньше? — спросил он наконец. — Приедет человек маркграфа, откроет ваш подвал и найдёт там двадцать восемь полос холодного железа. И вы ему что скажете? Про закупку?
Ничего я ему не скажу. Он меня повесит.
— Поэтому ты сегодня же сядешь и напишешь Маркграфу, — сказал Виталий.
Викель повернул голову.
— Я?
— Ты. Я ему как рукав до известного места. — Виталий смотрел прямо перед собой. — Напишешь всё. Гать. Телеги. Руду из Карвеста сверх нормы. Холодное железо без клейма. Банду. Кастеляна и его семью в Балетори. Всадников Злободана, что гуляют со стороны Балетори и жгут углежогов на моей земле. Двадцать восемь полос в моём подвале — прямо так и напиши, числом. И что я их отпустил.
— И что вы просите взамен?
— Ничего не прошу. — Виталий пожал плечами. — Пусть решает. Он маркграф.
Викель ехал молча ещё с полмили.
— Хитро, — сказал он наконец, и в голосе не было ни одобрения, ни осуждения. — Согласится — вы под его рукой, и что бы ни нашли в подвале, вы уже всё сами написали. Не согласится — снимет вас, а телеги пойдут дальше, и это уже его забота, не ваша.
— Да.
— А если письмо перехватят по дороге?
Виталий не ответил.
Он смотрел на чёрную полосу болота слева от тракта и думал, что за три дня научился слишком многому и что ни одна из этих вещей ему не нравится.
Кузнец. Каменщик. Жёрнов. Рынок, на который однажды съедутся живые люди — купить соли, продать козу.
Деревня, в которой заработает мельница, и стена, которая перестанет быть дырой. Правда, с одной заложенной прорехой, про которую я теперь знаю и которую найду.
И телега с холодным железом, которая ночью пройдёт через мои ворота — к тем, кто этим железом будет убивать людей Геллерта. И, может быть, Викеля.
Ошим сегодня утром смотрел, как я вешаю двоих, и это была справедливость.
А это что?
Он не нашёл ответа и перестал искать.
Ладно. Записывать буду. И считать. Считать я умею.
Крепость встретила их огнём в двух бойницах и запахом дыма.
Виталий отдал коня, поднялся в башню, стянул сапоги и лёг, не раздеваясь. Тело гудело, спина сразу нашла ту же вмятину в тюфяке, что и прошлой ночью, и обиделась заново. Он думал, что не заснёт, и заснул сразу, как в яму упал.
Проснулся он от боли.
Руку от локтя до кисти сводило так, что он сел, задохнувшись, и в темноте не сразу понял, что происходит. Кожа на предплечье была холодной. Твёрдой.
Он поднёс руку к лицу и в слабом свете от щели в ставне увидел, как по ней — от локтя, вниз, к пальцам — ползёт железо. Медленно. Неровными пластинами, наползающими друг на друга. Оно шло само. Никто на него не нападал. В комнате было пусто и тихо, за окном лежали болота, и до ближайшего врага было двадцать миль.
— Погоди, — сказал Виталий вслух. — Что?
Оно приходит на угрозу. Всегда приходило. Архимаг так и сказал: смертельный страх — твой или её. Значит, где-то угроза. Мне ничего не грозит. Значит…
Он встал. Железо доползло до костяшек и остановилось, стылое, чужое. Он натянул рукав поверх, сунул ноги в сапоги и вышел.
Двор спал. Спал не мёртво — так спит место, где стоит караул: где-то храпели, где-то тлел костерок, лошадь в темноте переступала и вздыхала. На стене, там, где стена ещё была, горели два факела, и у каждого стоял человек. Он обошёл двор кругом. Тронул воротную слегу — держит. Заглянул к караульным: двое, не пьяные, при оружии, встали, когда он подошёл. Всё как надо.
Штатно. У меня всё штатно. Тогда почему тянет.
Он стоял посреди двора, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит.
Не отпускало.
Тянуло по-прежнему — только не вверх и не наружу, к воротам и стене, откуда ждёшь беду. Тянуло сквозь. Мимо всего этого. Куда-то далеко, за лес, за тракты, за стены Солдара, у которых он никогда не был.
Железо на руке всё не сходило. И он вдруг понял — не подумал, а понял телом, как понимаешь чужой страх по чужому лицу, — что угроза не здесь. Что его броня встала не на его беду.
Не мне грозит.
Ей.
Он стоял во дворе своей крепости, среди спящих чужих людей, которых учился беречь, и держал перед собой руку, ставшую железом на чужой, далёкий, ещё не случившийся ужас.
Римма.
Глава 21 Солдар
Римма
Солдар она увидела с холма, за поворотом тракта, и первое, что подумала, — что он вырос.