Она была здесь. Давно, три года назад, дитя мечтающая о магии: дядя Ратмир справлял именины, и её возили в столицу, в тугом платье, из которого она к вечеру выросла от духоты. Тогда Торнео ещё бывали в центре своего двора. Её держали в крепости, один раз свели к реке — показать баржи, — и она запомнила белое и золотое, много лестниц и как гудели ноги. Она думала, что помнит Солдар.
Она помнила его меньше, чем он был.
Айронвейл, через который они проезжали недавно, был большим. Богатым. Двойные стены, башни с гербом на каждой, городская крепость с такими знамёнами, каких у отца не водилось отродясь. Всякий, кто едет с земель Торнео, назвал бы Айронвейл столицей и не покривил бы душой. Но она ехала не с земель Торнео. Она ехала из детской памяти о настоящей столице — и рядом с этой памятью Айронвейл был крепостью, которая умела драться. Солдар был машиной, которая умела жрать.
Город лежал в излучине Ирны и поднимался от воды вверх, ярус за ярусом. Белый и золотой в вечернем свете, он не кончался. Стены уходили в обе стороны до самого горизонта и терялись в дымке. Над стенами стояли башни — не приземистые, боевые, как у отца, а высокие, тонкие, с застеклёнными верхами, в которых горел закат.
Между башнями что-то двигалось. Сначала Римма не поняла что. Потом поняла: по стенам, вдоль зубцов, ползли вверх и вниз клети — открытые короба на зубчатых рельсах. В них стояли люди. Клетей было много, они шли сами, без лебёдок, без волов, ровно и беззвучно. Три года назад их было меньше. В этом она была почти уверена — или тогда она была девчонкой и смотрела не туда.
— Маги, — сказала Эда рядом. Она тоже смотрела, приоткрыв рот. — Госпожа, там на каждой клети по магу сидит. Толкает.
— Толкает.
— Ну да. Как мы лошадь погоняем, так они клеть. — Эда сглотнула. — Целый день, наверное. Толкают и толкают.
Римма ничего не сказала. Она вгляделась в ближайшую клеть, что проползала мимо по стене, скрипя рельсами. Маг был в серой робе. Тощий, с ввалившимися щеками. Он держал руки перед собой, пальцы дрожали, а кожа на шее была натёрта до кровавых корок от воротника. Его глаза смотрели в никуда. Он не видел ни заката, ни города, ни реки под собой. Он видел только следующий дюйм рельса.
Маги, подумала она, и что-то в ней потянулось к ним, как к родне. Такие же выжатые, как я. Только их выжало дело: они жгут свою силу от рассвета до рассвета, без роздыха, толкают клети, катят кареты, держат свет — пока не осядут вот таким серым лицом. А её выжимает обратное. Сила в ней есть, сила гложет её изнутри, ноет, тянет, не даёт спать — а взять эту силу в руки, пустить хоть на что-то Римма не умеет. Они истощены тем, что работают без края. Она — тем, что не может отработать ни капли. Один голод на всех, подумала она, глядя вслед уползающей клети. Только их он ест за работой, а меня — за то, что я стою пустая с полными руками.
Отец рассказывал ей про Солдар. Отец бывал тут молодым, до опалы, и говорил о столице скупо, как о чём-то, что лучше не хотеть. Она думала — из гордости. Из той сухой торнейской гордости, которая не позволяет завидовать вслух. Теперь, глядя на белые ярусы, она поняла: он просто не знал, какими словами это описать, и не стал пытаться.
Айронвейл стоял на камне и железе. Солдар стоял на костях.
Магия — это не искры из пальцев. Магия — это мышцы, говорил архимаг у них в поместье. А мышцы устают. Кто-то должен их напрягать, а после — тащить того, кто не может больше напрягать, и ставить на его место нового. Весь этот белый камень, все эти тонкие башни держались на том, что тысячи тощих людей в серых робах сжигали себя дотла, чтобы город не осел в реку.
— Поехали, — сказала Римма. — Чем быстрее въедем, тем быстрее я смогу вымыть руки от этой пыли.
Дорога спустилась к воротам, и город проглотил их.
Внутри было хуже, чем помнилось.
По улицам ездили кареты без лошадей.
Римма придержала Пепла. Пепел, чуя её настроение, тоже встал и навострил уши. Карета — крытая, лакированная, с гербом на дверце — катила по мостовой сама. Впереди, на облучке, где полагалось быть кучеру с вожжами, сидел человек в сером и держал руки перед собой, ладонями вниз, будто грел их над невидимым огнём. Он смотрел вперёд и чуть шевелил пальцами. Карета слушалась пальцев.
— Погонщик, — тихо сказал Бренн. Он ехал слева, вполоборота, не выпуская из виду ни улицу, ни её. — Воздушный или из земляных, отсюда не разберу. В столице такими мостят дороги, возят грузы, гоняют баржи по Ирне. Удобнее вола, госпожа. Вол ест, дохнет, за волом убирать, а маг…
Он не договорил.