— Я запомню ваше лицо, барон, — прибавила она, уже отворачиваясь. — Не для мести. Просто на всякий случай. Дурная привычка Торнео — помнить лица.
Ольгерд поперхнулся. Вином или воздухом — она не разобрала. Жирное лицо пошло пятнами.
Жирное лицо на миг перекосило — не обидой, а той тихой, тёмной злобой, что запоминает надолго. Он открыл было рот. И закрыл. Здесь, в доме Торнео, под её крышей, среди дядиных людей и городской стражи, наследнице маркграфа Воренна не грозят вслух: за одно резкое слово в её сторону его вывели бы во двор и не спросили имени. Он это знал не хуже неё. Поэтому он проглотил всё, что вскипело, и сложил губы обратно в улыбку — только улыбка вышла как трещина в штукатурке.
Где-то у стены, среди челяди, Эда чуть переступила с ноги на ногу. Ольгерд её и не заметил — заметила Римма, краем глаза, и не поняла зачем: он ведь и так уже кланялся, ниже, чем в начале, тем поклоном, каким кланяются, копя долг.
— Разумеется, — сказал он мягко, маслянисто, как ни в чём не бывало. — Доброго вечера, госпожа Торнео. Мы ещё увидимся.
И отошёл. Он плетёт, вспомнила она слова Стевана. Не дерётся — плетёт. Такой не ударит в спину ножом. Такой год будет капать ядом в чужие уши, пока однажды не сплетёт паутину в которой тебя сожрет.
Дядя догнал её у колонны.
— Ты нажила врага, — сказал Ратмир без упрёка. Скорее с одобрением.
— Я нажила врага, который думает, что он в безопасности, — ответила Римма. — Это не враг. Это мишень.
Ратмир хмыкнул, и в этом хмыканье впервые за два дня было что-то похожее на тепло.
— Запомни это чувство, племянница. Когда ты в первый раз понимаешь, что можешь убить человека одним словом, но не убиваешь, потому что он слишком мелок для ножа. Это и есть власть. — Он оглядел зал, полный шёлка и выжатого света. — Добро пожаловать в Солдар. Здесь все улыбаются. И половина из них за твою голову получит награду, если до неё дойдёт. Улыбайся в ответ и держи спину.
Римма улыбнулась и показала зубы, как он хотел. Но улыбка держалась на лице чужая, будто пришпиленная, а под ней всё дрожало.
Потому что дядя ошибался. Это не было похоже на власть. Руки у неё были ледяные, к горлу опять подкатывало, и не от корсета. Пугало не то, что она уложила барона словом, — то, как охотно качнулось в ней это тёмное, к чужой бьющейся жилке. Как обрадовалась злость, что её наконец спустили с цепи. Она не знала, что та тяга умеет; но она знала теперь, что тяга есть, и что она рада, когда ей уступают.
Так, наверное, и начинается то, чем меня пугали. Голод, который радуется, когда ему дают. Сегодня — слово. А дальше что? Я ведь даже не пойму, где надо было остановиться.
Ей не хотелось победы. Ей хотелось умыться, снять это платье, лечь — и чтобы никто не смотрел, и чтобы Эда сидела рядом на полу и молчала.
Ночью, когда приём догорел и крепость затихла, она лежала без сна и думала не об Ольгерде. Ольгерд был мелкий и понятный, и она уложила его словом, как учил отец. Она думала о том, как весь зал смеялся. Не над ней. Над ним. Над человеком, который убил за неё во дворе поместья и потом двое суток не мог есть, она видела; который уехал в гиблую дыру у болот, потому что так решили за него, как за неё решили Солдар. Они звали его приблудой и упавшим псом, и в этом не было ни слова лжи, и от этого было только злее.
Он бы, наверное, посмеялся вместе с ними. Он может и над собой посмеяться. Она не умела так. Она умела держать спину.
И даже за него ответить толком не могу, думала она в темноту. Ни его вытащить из той дыры, ни им отомстить за слово. Только лежать и злиться в чужой постели. Что я вообще могу? Пряжку сдвинуть — и ту не всегда. Злость на этот раз не грела. Она была пополам со страхом, а страх был холодный. Рана под повязкой на руке ныла и тянула, и где-то очень далеко что-то дёрнуло за ту же нитку. Коротко. Тревожно. Будто и там кто-то не спал.
Она не сказала себе, что скучает.
Глава 22 Крорн
Виталий
Крорн переставал быть дырой.
Маг из Карвеста, которого бандиты прислал по уговору, уложился ровно в неделю. Семь дней. Бюрократия от магии: отсидел срок — будь добр.
За ним в оба глаза смотрели Викель и Радим. Маг оказался мужиком за сорок, с лысиной на затылке и плотной, наполовину седой щетиной. Сними с него пыльную мантию — не отличишь от обычного прораба.
Он молчал. Говорил только с подсобниками, и то коротко, по-рабочему: «Тащи», «Лей», «Отойди». Ел за троих, спал на соломе во дворе. В перерывах стоял у пролома, чесал щетину и прикидывал что-то, щурясь на камень.