— Мало, — сказал он Радиму.
— Мало, — согласился старик безмятежно. — В первый раз всегда мало. А слух, господин, ходит быстрее телеги. Один сегодня приехал, дома расскажет, что тут берут по-божески и не грабят на дороге, — на другой раз приедет пятеро. Дайте срок. Будет у вас торг, господин. Настоящий. Тут место такое: хочешь не хочешь, а все мимо ходят. Где ходят — там и торгуют, надо только не резать проходящего. — Он покосился на Виталия. — Вы не режьте, господин. И будет вам торг.
Гурта Виталий отпустил на десятый день. Проверил, что мог, — сходилось; вывел за ворота, отдал меч, коня и три дня форы, как обещал. Старик не поблагодарил. Постоял, посмотрел на залатанную стену, на знамя, покачал головой, словно увидел что-то смешное и грустное разом, и ушёл в сторону болот, туда, где за туманом лежала чужая страна и жила его дочь с внуками. Виталий надеялся больше его не увидеть.
И слава богу. Хватит с меня умных стариков, объясняющих, что я ничего не понимаю. Мне и Радима хватает.
От Геллерта не было ни слова.
Вот это Виталию не нравилось.
Викель написал ему всё — под диктовку, ровным писарским почерком: гать, телеги, руду из Карвеста сверх нормы, холодное железо с клеймом, банду, кастеляна с семьёй в Балетори, двадцать восемь полос, которые Виталий отпустил. Письмо ушло с надёжным человеком две недели назад. И — тишина. Ни выговора, ни приказа, ни «молодец», ни «ты дурак». Ничего.
Либо не дошло. Либо дошло, и маркграф думает. Либо дошло, и маркграфу сейчас сильно не до меня. Все три варианта мне не нравятся.
Он гнал эту мысль. У него было чем занять голову.
Потому что был ещё один непорядок — тихий, свой, о котором он не мог рассказать никому, потому что рассказывать было нечего.
По ночам его дёргало.
Не каждую. Через одну, через две — среди сна что-то тянуло за грудину, изнутри, и он просыпался с колотящимся сердцем, а по руке от локтя ползла железная чешуя — сама, без причины, без врага. Он выходил во двор, обходил караулы, стоял, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит. Отпускало. Железо сползало обратно, оставляя кожу стылой. Тянуло всегда с одной стороны — за леса, за тракты, туда, куда уходила та нитка, о которой он старался не думать днём.
Римма. Что там у тебя.
Он не знал. И это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что оно с каждой ночью хуже.
Радим первым сказал вслух то, что Виталий уже видел сам, но не хотел называть.
— Народу вокруг прибыло, господин.
— Где?
— По дворам. — Радим стоял, мял шапку. — Я тут всех знаю, пятнадцать лет мимо хожу. А нынче в дальних деревнях чужих больше обычного. По одному, по двое. Сидят у родни, вроде пришлые, а рожи не крестьянские. Руки чистые. Спят днём. — Он помолчал. — Не наши это, господин. И не купцы. Купец на виду, а эти по углам.
Соглядатаи. Или передовые. Или и то и другое. А может старому мерещится? Хотя он обычно во всем прав, и знает об этом мире больше моего.
— Много?
— Не считал, боялся считать явно. Но прибыло. И прибывает.
— Спасибо, Радим. Примечай дальше. Тихо.
Старик кивнул и ушёл, шаркая.
А через день пришли углежоги.
Их было двое — чёрные, прокопчённые до бровей мужики, что жгли уголь в лесу на самой кромке, там, где земля Крорна упиралась в мёртвые пустоши, а за пустошами начиналось Балетори. Они пришли пешком, робея, долго топтались у ворот, прежде чем их пустили, и говорили, глядя в землю.
— Видали, господин. В лесу. Отряд.
— Чей?
— А без гербов. — Старший угольщик пошевелил чёрными пальцами. — В том и дело, что без. Идут тихо, конные, при оружии, десятка полтора. Не наши. Мы схоронились, они мимо прошли, нас не приметили. — Он сглотнул. — С той стороны шли, господин. С балеторской. И туда же ушли. Мы уж думали — сказать, не сказать. Решили сказать.
— Правильно решили. — Виталий дал им по несколько медяков, и они долго не могли поверить, что за слова платят. — Ещё увидите — придёте. И молчите про это в деревне.