Что ты задумал, Хорн? И зачем тебе я в этом деле? Мутит воду плетёт что-то. Такие и есть главная угроза любого фентези. Но от помощи отказываться глупо, девяносто процентов моей армии не знает ничего о войне и осадах. Включая меня.
— Из засады?
— Из засады, — согласился Хорн. — Открыто мы не встанем. Нас нет. Но из тумана покусаем крепко — если попросите. И если заплатите.
— Чем?
— Долгом. — Хорн улыбнулся. — Вы задолжаете нам. И когда-нибудь мы придём и попросим. Не денег. Услугу. Может, через год, может, через пять. И вы не сможете отказать.
Виталий стоял и думал. Думал недолго — считать он умел.
В лоб мне Кресвела не удержать. Помощи ждать неоткуда. А он предлагает разменять чужую армию на болотах руками людей, которые эти болота знают. Это не милосердие. Это расчёт. Меня спасают, чтоб сохранить удобным.
А откажусь — сдохну красиво через неделю, и эти все бедолаги которые мне служат, и на моё место сядет тот, кто не откажется.
— Согласен, — сказал он. — Только моих детей через десять лет вы не получите, если они будут. Своих людей я так же не стану предавать по вашей указке.
Хорн кивнул — деловито, как человек, который и не сомневался.
— Мудро, барон.
— Не мудро. Вынужденно. Не путай.
Хорн поднялся. И у самой двери, надевая перчатки, спросил — вскользь, будто ему и правда было любопытно:
— А вы, барон, этих людей не боитесь? Совсем? Я гляжу — сидите с ними за одним столом в трактире, торгуетесь, точно в лавке.
Виталий пожал плечами.
— А чего мне их бояться. — Он сказал это спокойнее, чем чувствовал, и, может, оттого чуть развязнее. — Меня, Хорн, не так просто убить. Меч меня не берёт. Стрела не берёт. Такой у меня, скажем так, козырь в рукаве.
Хорн задержался в дверях.
Он не усмехнулся — вот что Виталий запомнил. Он посмотрел на него внимательно, впервые за весь разговор без своей вежливой пустоты, и сказал негромко:
— Железо. Хорошо. Красиво. — Он помолчал. — А яд, барон? А удавка во сне? А голову в бочку с водой, пока не перестанете булькать? Железо-то есть, да толку от него.
Виталий молчал.
— Это ведь не деревенская пьянь, барон, — сказал Хорн, натягивая вторую перчатку. — Это люди, которые убивают за деньги. Про ваш козырь они, будьте покойны, уже знают — им положено знать. И бить вас будут не туда, где вы твёрдый. А туда, где мягкий. У всякого есть где мягко. У вас — горло, лёгкие и брюхо, как у меня и как у любого. — Он открыл дверь. — Вы, барон, поверили, что вас нельзя убить. Это первое, во что тут верят все, кого потом хоронят. Всего доброго.
И ушёл, растворившись в дороге раньше, чем скрылся за поворотом.
Викель, проводив его взглядом до ворот, сплюнул то, что жевал.
— Не верю я ему, барон.
— И я не верю.
— А про яд он верно сказал, — добавил Викель хмуро. — Я вам, между прочим, то же самое сказал бы, если б вы спросили. Вы больно уверились в своей броне. Броня — это когда бьют в лоб. А в лоб, барон, бьют дураки.
Спасибо. Оба хороши. Один пугает, второй поддакивает. И оба, зараза, правы.
Он не думал об этом раньше. Ни разу. С той минуты, как впервые почувствовал под кожей железо, он носил в себе тихую, тёплую уверенность: меня не убьют, я непробиваемый, я тут заговорённый. Он строил на этой уверенности всё — как ходил, как говорил, как не боялся. А оказалось, что уверенность — с дырой. С тремя дырами. Горло, лёгкие, брюхо.
Ну вот. А так хорошо себя чувствовал.
Глава 23 Вкус вина
Римма
На третий день её отвели в академию, и с этого дня они пошли один за другим, похожие, как звенья цепи.
Орден магов занимал целый ярус города — свои дворы, свои башни, свои застеклённые залы, где воздух был сухой и чуть звенел, как звенит перед грозой. Здесь учили тех, в ком пробудилась сила: детей знати, которых отдавали в орден, как отдают в монастырь, по закону, по расчёту, по страху. Дворянин с магией был обязан явиться сюда на освидетельствование и обучение. Отказаться значило дать короне повод. Повод короне не давали.
Архимаг принял её в первый день сам.