Коррин почти не изменился с тех пор, как приезжал к ним в поместье ставить ей диагноз: дряхлое тело, сшитое из сухих веток, светлые, слишком внимательные глаза на старом лице, и руки, которые не дрожали, хотя должны были дрожать по всем годам.
— Госпожа Торнео. — Он не встал, только наклонил голову; ему было можно. — Пока вы в этих стенах и числитесь моей ученицей, вас не тронет никто. Ни граф, ни двор, ни тот, чьё имя вы тут не услышите. Это не любезность. Это закон, и он крепче любой стены. — Он помолчал. — Он крепок ровно до тех пор, пока я стою за вашей спиной. А я старый человек и стою уже нетвёрдо. Так что учитесь быстро.
Учитесь быстро. Все мне тут говорят, что делать, и никто — как.
Учиться магии было хуже, чем наукам.
Один-единственный раз кровь её послушалась, и было это на дороге, ночью, в гостинице без названия, когда в дверь ломился человек и называл себя гонцом отца. Тогда рана раскрылась сама, и кровь пошла не вниз, а вверх, свилась в воздухе тугим маленьким фонтаном и повисла, дрожа, — живая, страшная, готовая.
Римма не сделала для этого ничего. Она стояла в трёх шагах от двери и не дышала.
Значит, оно во мне есть. Оно вышло без меня, само, когда испугалось за меня.
Осталось узнать, как позвать его, когда мне не страшно.
Здесь она узнавала это двадцать шестой день подряд.
В первый же день её поставили посреди звенящего зала, перед мастером и своими же ровесниками, и дали самое простое, с чего начинают учить детей: позвать свою кровь и удержать над кожей. Просто поднять каплю и не дать ей упасть. Малыши в углу зала делали это со своими стихиями, высунув язык от старания.
Она сняла повязку. Кровь не выступила, даже не набухла — она была глухая к ней. Римма потянулась к ней тем внутренним, чем тянулась дома, — и ощутила, как это внутреннее рвётся: она натягивала тетиву, привязанную к дереву за сотни вёрст отсюда.
Капля даже не дрогнула.
Зато из носа пошла кровь — эта шла легко, сама, будто в насмешку: ей воля Риммы была не нужна.
Смешок за спиной. Она не обернулась.
В гостинице оно поднялось само, без меня, и висело в воздухе.
А тут я не могу позвать и капли, и надо мной смеются дети, которые зажигают свечки пальцем.
Она вытерла кровь тыльной стороной руки, размазала.
Если и это уйдёт — что у меня останется? Спина да упрямство? Спиной от ножа не заслонишься.
А следом, тише, пришло другое, и это было стыдно думать, но она думала.
Лучше бы её вообще не было.
Не было бы дара — не приехал бы к нам в поместье архимаг, не поставил бы страшных слов; не забрали бы меня в Солдар за высокие стены, к людям, которые смотрят на меня как на нож или как на добычу. Сидела бы сейчас дома, в тени, пустая и никому не нужная девчонка, и отец был бы просто отцом, а не тем, из-за чьей дочери начинают войну.
Взяли бы обратно — отдала бы, не глядя. Всю, до капли.
— Расстояние, — сказала тихо Майза, подходя.
Римма подняла голову — и узнала её.
Не сразу. В поместье та женщина стояла во дворе среди чужих людей, над разложенными на земле телами, в дорожном, и Римма видела её мельком, издалека, потому что отец увёл дочь прежде, чем начали смотреть трупы. Но лицо было то же: широкое, тяжёлое, спокойное, с той усталостью, которая не проходит от сна. И волосы те же — густые, забранные в тугой узел на затылке, так туго, что оттягивали кожу на висках.
Это она тогда взяла Виталия за руки и держала долго, а потом сказала архимагу, что не всё разобрала, но то, что разобрала, ему не понравится.
— Вы были у нас, — сказала Римма.
— Была.
— Вы смотрели внутрь него.
— Смотрела. — Майза протянула ей тряпицу — не поморщившись, не отшатнувшись, как шарахались другие. — Зажми и не запрокидывай голову.
Римма взяла тряпицу.
— И что вы там увидели?
— Ничего, что тебе сейчас поможет, — сказала Майза.
— Это не ответ.
— Это весь ответ, который у меня есть, — сказала Майза ровно. — Я доложила архимагу. Архимаг решит, кому и когда это говорить. Я мастер, девочка, а не глашатай.
Значит, есть что говорить.
Значит, там было что-то такое, о чём старик молчит уже второй месяц.
Она зажала нос и не стала спорить. Спорить с людьми, которые сказали «нет» спокойно, было бесполезно — этому её научил отец, и научил на себе.
— Так вот. Расстояние, — сказала Майза, будто разговора и не было. — Связь не любит расстояния. Чем дальше он…
Она оборвала себя ровно на том же месте, где обрывал архимаг.