— Хороший, — согласился он. И, не сдержавшись, улыбнулся во весь рот. — Рад тебя видеть. Не представляешь как.
— Представляю. По лицу вижу.
Ну хоть кто-то нормальный. Не торгуется, не грозит, не объясняет, где у меня мягко. Просто пришла.
Они говорили вечером, у огня, когда друиды разошлись по двору, купец распряг телегу, а чёрная кошка ушла в темноту за стену — «на охоту», сказала Лина, и Виталий решил не уточнять, на чью.
— Зачем ты уходила? — спросил он. — Тогда, из поместья. Так вдруг.
— Не про тебя речь была, барон, — сказала Лина. — Марра разослала нас по всему югу разом: кто где встал, куда едет, что везёт. Меня — сюда. Верендил, Озёрный город, граница с Балетори. Не Крорн смотреть. Край смотреть.
— И что высмотрела?
— Сперва — тихо. — Она смотрела в огонь. — Ходила трактами да берегом, слушала, и всё было как год назад: пастухи, купцы, обычная дрянь на дорогах. А потом со стороны Балетори людей прибавилось. Не войском — по двое, по трое, но чаще прежнего и тише прежнего. — Она поворошила прутиком угли. — Марра, как узнала, всех свободных поставила лес караулить. А меня с этими четырьмя — сюда.
— Почему сюда, а не в лес со всеми?
— Потому что Крорн — как раз то место, через которое оно пойдёт, если пойдёт. — Лина пожала плечом. — А ещё потому, что я тебя знаю. Даже слишком знаю, чтобы Марра поручила это кому другому.
Прямо сказала. Спасибо, что не заставила гадать.
— А остальные откуда? Купец, друиды.
— Друидов Марра отпустила. Немного. — Лина кивнула на двор, на кошку в темноте. — Не воевать за твоего маркграфа. А потому, что Крорн — замок на двери в наш лес. Возьмут Крорн с юга — следующий Верендил. Мы держим дверь, Барон. А ты в дверях стоишь. Заодно уж и тебя подержим.
— А купец?
— Купец сам увязался. — Впервые за вечер она чуть усмехнулась. — Прознал, что тут новый барон торг завёл и проходящих не режет. Лесные тоже слышат, что где делается. Будет твой торг, барон. К тебе за нашим товаром поедут — больше негде взять.
И этот про торг. Сговорились они все, что ли.
— Пока меня несла дорога, — продолжала Лина ровнее, — мы говорили и с Озёрным. С бароном Тодэосом.
— Это который в озерном городе сидит? — сказал Виталий.
— Он. Тодэос за войну ни за кого. Ему всё равно, чей зад на троне. — Лина подобрала прутик, чиркнула по золе. — Но границу свою он держать будет, крепко. Через них не пройти Балетори в обход. Он подтвердил. Через нас. Это значит, барон, что с одной стороны, с озёрной, тебе в спину не ударят. Одна сторона из четырёх — закрыта. Уже кое-что.
Одна из четырёх. Всё лучше, чем ноль из четырёх.
— Спасибо, — сказал он. И, помолчав: — А что в лесу?
Лицо у Лины стало другим. Не испуганным — она не умела пугаться, — а жёстким.
— Дрянь в лесу, — сказала она. — Лиходеев прибыло. Много. Раньше по трактам сидела куральская рвань, ты их видел, — этих я знаю, эти понятны, голодные и злые. А нынче в самом Верендиле, в глуши, где чужому делать нечего, завелись новые. Ходят отрядами. Эти сидят тихо, точно ждут. — Она сломала прутик. — Я на них охотилась. Взять живым — не вышло: не сдаются. Ни один. Грызут траву, а не сдаются. Такого, Виталий, у обычной рвани не бывает. Обычная рвань живёт, чтоб жить. А эти живут, чтоб не попасться. Разница большая.
— Чьи они? Балетори? Злободан?
— Не знаю. — Лина посмотрела на него. — И вот это мне не нравится больше всего. У лиходея всегда есть хозяин, даже если он сам его не назовёт, — по повадке видно, по оружию, по тому, как жрёт и где спит. А у этих не читается. Их будто нарочно сделали такими, чтоб не читались. — Она отвернулась к огню. — Кто-то сеет их в моём лесу горстями. И я не знаю кто. И до конца, чую, узнаю не по-доброму.
Они помолчали.
— И… да, — сказала Лина ещё тише, не глядя на него. — Ещё я хотела посмотреть, живой ли ты. Это уже не Марра. Это я.
Она сказала это ровно, без нажима, и не стала ничего добавлять, и он не стал. Между ними лежало то, что оборвалось её уходом, — взрослое, без обещаний, честное для обоих. Оба это знали. Оба знали, что сейчас не время, и, может, времени и не будет, и что это тоже честно.
— Хорошо, что ты здесь, — сказал он только.
— Здесь, — сказала Лина. — Пока здесь.
Дальше было то, что Виталий умел, — работа.
Он готовил крепость так, как проектировал бы что угодно на кафедре: от нагрузки. Нагрузка была — Кресвелл. Значит, надо было решить, где она сломается о его стену, а где стена сломается о неё, и во втором случае сделать так, чтоб не насмерть.
Припасы он свёл вниз, в подвал под башней, — сырой, глубокий, единственное место, которое кастелян строил на совесть тоже знало лучшие времена. Зерно, солонину, воду, стрелы, всё, что копили и что теперь тащили из деревни. Радим водил учёт по дощечке, чёркал углём, ругался с бабами, недодававшими мешки.