Эти были не пустые.
Двадцать восемь полос холодного железа. То, из-за чего Геллерт готовит войну. То, что едет к тем, кто эту войну ему и готовит.
Он присел на корточки. Он не собирался ничего делать. Он просто хотел уйти — и не мог, как не уйдёшь от края, пока не заглянешь вниз.
Он положил ладонь на верхнюю полосу.
Ладонь прилипла.
По коже пошло тепло. Сначала тепло, потом покалывание — мелкое, злое, знакомое. Так дёргало спину под электродами, когда его гоняли с хондрозом в поликлинику и клали греть под аппарат. В прошлый раз, когда он считал полосы и тронул одну, дёрнуло так же, и он отнял руку.
Сейчас он не отнял.
Он выдохнул, отпустил плечи и позволил этому длиться. Тепло разошлось от ладони к запястью, покалывание стало ровным, почти приятным. Он сидел на корточках в подвале, в круге дрожащего света, держал руку на чужом металле и ждал непонятно чего.
Кончилось разом. Тепло ушло, ладонь остыла, покалывание смолкло.
Он поднял руку.
Полоса, на которой лежала ладонь, была съедена наполовину. Не разрублена, не распилена — именно съедена: верхней половины не было, а срез вышел гладкий, оплывший, с застывшими волнами по краю, как у свечи, которую задули на середине.
Виталий поднёс факел ближе. Осмотрел камень под полосой, доски, свою ладонь.
Ничего.
Ни капли, ни лужицы, ни окалины, ни следа. Металл не стёк, не брызнул, не осел копотью. Половина полосы просто перестала быть. Ладонь была чистая, тёплая, целая; ни ожога, ни отметины.
Куда. Куда оно делось.? Металл не испаряется. Металл плавится и течёт. Он должен был натечь лужей, прожечь доску, спалить мне руку. А тут — ничего. Я что, испаряю железо?
Он опустил тряпку на место — на двадцать семь полос с половиной. Придвинул бочки. Постоял, глядя на них.
Объяснить они ничего не могли.
Наверху, во дворе, было холодно и звёздно, и у догоревшего костра сидела Лина с парой спутников.
Она не спала. Она вообще, кажется, спала мало и урывками, по-звериному. Виталий сел рядом, ткнул сапогом в угли и долго ничего не говорил.
— От тебя пахнет иначе, — сказала Лина.
Он повернул голову.
— Чего?
— Иначе, — повторила она спокойно. — Не хуже. Просто не так, как вчера. — Она смотрела в угли и говорила буднично, как говорят про погоду. — Ты пахнешь как земля после грозы. Как то место, куда било.
Отлично. Просто отлично.
— Ты сейчас как — по-человечески чуешь или по-звериному?
— По-звериному. — Лина пожала плечами. — По-человечески я бы сказала, что ты вспотел.
Он засмеялся, коротко и не весело.
— Барон.
— Ну.
— Что ты там делал, в подвале?
Он подумал, соврать ли. Врать ей не хотелось, а объяснить он не мог, потому что и сам не понимал.
— Не знаю, — сказал он честно. — Я туда пошёл, потому что меня туда тянуло. И там я сделал что-то, чего не хотел делать. И оно получилось.
Лина покивала, будто это был совершенно нормальный ответ.
— У нас про такое говорят: не буди то, что кормится, — сказала она. — Оно потом просит.
За металлом пришли на исходе очередного дня.
Три телеги, десяток возчиков, неприметный старший — не усатый мясник из трактира, другой, но той же породы. Они въехали во двор по-хозяйски, как забирают своё, — потому что и забирали своё. Виталий велел открыть подвал и не мешать. Полосы холодного железа выносили и грузили молча, ходко, привычно.
А потом старший подошёл к нему.
— Господин барон. — Вежливо, но глаза цепкие. — Полос двадцать восемь было. Есть двадцать семь целых и одна… неполная.
А. Вот оно.
— Есть, — сказал Виталий.
Старший ждал.
Виталий подошёл, взял с телеги ту самую полосу — верхнюю, с гладким оплывшим срезом посередине. Половины не было. Ни опилок, ни лужи натёкшего металла, ни следа — просто половины не было, а срез застыл ровной волной.
— Так вышло, — сказал Виталий и положил полосу обратно.
— Как — так?
— Так. — Он смотрел старшему в глаза ровно. — Больше сказать нечего.
Старший смотрел на него, на срез, снова на него. Виталий видел, как тот прикидывает — не соврал ли барон, стоит ли давить.
Не стал давить.
— Дело ваше, господин, — сказал он наконец, ровно. — Мне-то плевать. Моё дело — довезти, что есть, и сказать, что видел. А что это значит и что с этим делать — хозяева решат. — Он повернулся к телегам. — Они у нас насчёт своего добра памятливые.
Телеги ушли за ворота и растаяли на болотной дороге.
Виталий стоял во дворе и смотрел им вслед, и ему было неуютно так, как не было ни от Кресвела, ни от отрядов Балетори без гербов.