Я думал, эта штука — мой секрет. Что я один знаю, что моя рука жрёт их драгоценное железо. А оказалось — не секрет. Оказалось, они привезли счетовода, а счетовод пересчитал.
Теперь они знают, что барон Крорна одной ладонью съел половину полосы холодного железа — того самого, которого во всей марке кует только Торнео и которое стоит дороже людей. И они не знают, как я это сделал. И я не знаю. И вот это, кажется, хуже всего.
Он поймал себя на том, что перебирает в голове варианты — и все они были дурные.
Что видит хозяин, когда ему это доложат. Первое: барон ворует. Плохо, но понятно, за это убивают быстро и без выдумки. Второе: барон умеет портить их товар. Хуже. Тогда я не сосед, а убыток, и убыток надо закрыть. Третье, и самое поганое: барон умеет жрать холодное железо. То есть барона нельзя ни зачаровать, ни, может статься, взять зачарованной сталью. То есть барон — не человек с болота, а вещь, которой не должно быть.
А вещь, которой не должно быть, либо покупают, либо ломают. Третьего с такими вещами не делают.
Он посмотрел на свою ладонь.
Обычная ладонь. Мозоли от вожжей.
Три дня после телег было тихо.
Слишком тихо, если считать честно. Дозор с реза докладывал: прошли двое верхом, к вечеру ещё телега, никого чужого. От Балетори — пусто. Из деревни — ничего, кроме бабы, которая пришла жаловаться, что сосед перегородил канаву.
Виталий разбирал канаву два часа и был этому почти рад.
На четвёртый день у ворот появился человек.
Тот самый, никакой — лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Он не улыбался. В прошлый раз он улыбался и говорил охотно, и от этого весь разговор вышел почти приятельским.
Сейчас он стоял в проёме и ждал, пока Виталий сам к нему выйдет.
— Барон.
Не «господин». Барон.
— Ну.
— Вас ждут, — сказал человек. — Там же.
— Когда?
— Завтра.
Он повернулся и пошёл прочь, и Виталий смотрел ему в спину и понимал, что ему не назвали ни часа, ни условий, ни имени того, кто зовёт, и что торговаться в этот раз, судя по всему, не будут.
Викель подошёл и встал рядом, жуя.
— Поедете, барон?
— Поеду.
— Чего они хотят?
Виталий помолчал.
Чего? Хороший вопрос.
В прошлый раз я приехал с пустыми руками и уехал с кузнецом, каменщиком и жёрновом, потому что был им полезен и дёшев. А теперь я им не дёшев. Теперь я — та самая вещь, которой не должно быть.
— Вот и узнаем, — сказал он.
— А если они не про торг?
— Тогда и посмотрим, чего стоит моя железная кожа. Людей своих возьми. — сказал Виталий и пошёл в башню.
Горло, лёгкие, брюхо.
Спасибо, Хорн. Испортил человеку всю уверенность.
Глава 25 Одна
Римма
Дни в Солдаре считались не рассветами, а занятиями.
Рассветы тут были одинаковые: серое в окне, потом белое, потом чужой город начинал шуметь внизу и шумел до темноты. А занятия шли по счёту, и счёт вела Майза — коротким углём на доске у входа в зал, чёрточка за чёрточкой, по пять в связку. Римма поймала себя на том, что смотрит на эту доску каждое утро прежде, чем на людей.
Двадцать шесть чёрточек. Пять связок и одна.
Двадцать шесть раз я вошла сюда и двадцать шесть раз ушла ни с чем. Дома было еще хуже, дома я не могла спать.
Зал звенел. Он всегда звенел — сухим, высоким, чуть тошнотворным звоном, который не слышишь ушами, а чувствуешь в зубах и в переносице. Первую неделю от него болела голова. Теперь голова болела от другого.
— Ладонь, — сказала Майза.
Римма разбинтовала руку. Рана лежала поперёк ладони, узкая, тёмная, с той плёнкой вместо корки, которая не желала твердеть уже второй месяц. Края её были чуть шире, чем в поместье. Не намного. На волос в неделю, если считать честно, а она считала.
— Зови.
Римма позвала.
Это не было словом и не было мыслью. Дома, в первый раз, оно вышло само — от злости и от боли, и волосок крови встал над надрезом и продержался четыре удара сердца, и она запомнила эти четыре удара как самую большую победу в своей жизни. Здесь она тянулась к тому же месту внутри себя и находила там пустое. Не запертое. Не тяжёлое. Просто пустое, как пустая полка, с которой всё унесли, а полку оставили.
Капля набухла и повисла. Тяжёлая. Чужая.
— Ещё.
Она потянула сильнее. В переносице щёлкнуло, и по губе пошло тёплое.
— Довольно, — сказала Майза и подала тряпицу.