— Меня забирают домой, — сказала она.
Римма не сразу поняла.
— Как — забирают?
— Так. — Ивонна смотрела на уток. — Вчера пришло письмо от отца. Не мне. Магистрам. Мне отдельно, в две строчки: собирайся, за тобой приедут, будь умницей. — Она усмехнулась, и усмешка вышла кривая. — Мне двадцать один год, Римма. «Будь умницей».
— А учёба?
— А что учёба. — Ивонна пожала плечами. — У нас в Карвесте свои есть. Слабенькие, зато свои.
Она разломила остаток хлеба и бросила уткам весь, разом, чего никогда не делала: она любила растягивать.
— Ты не спрашивай, — сказала она. — Я всё равно не знаю. Я вообще ничего не знаю, я тут утками занята.
— Я и не спрашиваю.
— Спрашиваешь. Лицом.
Они посидели молча. Вода стояла тихая, зелёная, и в ней отражались белые стены, и по стене ползла вверх клеть, и человек в клети смотрел вниз, на воду, или не смотрел никуда.
— Знаешь, что смешно, — сказала Ивонна. — Я всё лето думала: вот приедет осень, будет холодно, тоскливо, и мы с тобой будем сидеть вот тут в шубах, как две дуры, и кормить этих скотин. Я прямо видела. Даже шубу выбрала.
Не будет осени. Ни шуб, ни уток, ни тебя.
А через год, может, мой отец и твой отец будут стоять на разных концах поля, и один из них там останется.
— Римма, я так боюсь что будет дальше. Все видят что ждёт марку, и никто не хочет это остановить. Просто сесть и поговорить. Мой отец не обсуждает со мной политику, он вообще молчаливый в последнее время. Моя свита тоже предпочитает делать вид что всё хорошо и главное сейчас это учеба. Как бы там ни было, знай, я лично не питаю неприязни к тебе, твоему отцу или вашему дому.
— Ивонна.
— Ну.
— Ты, когда приедешь, — Римма подбирала слова осторожно, как ступают по льду в оттепель, — не пиши мне.
Ивонна повернулась. В круглом весёлом лице у неё впервые не было ничего весёлого.
— Почему?
— Потому что письма читают.
Ивонна поняла сразу. Вот что было хуже всего — она поняла сразу, без объяснений, эта девочка, которая якобы ничего не знала и занята утками.
— Ладно, — сказала она. — Не буду.
Она встала, отряхнула ладони от крошек и вдруг, коротко и неловко, обняла Римму за шею — так, что у Риммы дёрнулось в горле и пришлось смотреть на воду, пока не пройдёт.
— Держи спину, — сказала Ивонна ей в ухо. — У тебя хорошо получается. Меня прямо злит.
И ушла по дорожке, не оглядываясь, и шла она опять медленно, как всегда ходила.
Римма осталась сидеть.
Граф Перони не отвечает на письма моего отца. Граф Перони не шлёт гонцов. Граф Перони, может быть, изменник, а может быть, оболганный.
И граф Перони забирает дочь из столицы.
Она смотрела на воду и думала об этом ровно и медленно, как учил отец, и получалось у неё то, чего она не ждала.
Он не строит козни. Он вытаскивает своих.
Так делают перед тем, как ударить, либо перед тем, как ударят.
Мой отец меня сюда привёз.
Она подобрала последнюю крошку с колена и бросила в воду, маленькой утке, до которой всё равно не долетело.
За ней прислали в тот же вечер, и это было не по расписанию, и она поняла всё раньше, чем вошла.
Римма уже подходила с Бренном и небольшим отрядом охраны к кабинету архимага, и увидела выходящую от него Эду.
А ты что там делаешь?
— Эда! Ты была у архимага? Зачем? — спросила римма и встретилась взглядом с Бренном.
— Простите, госпожа. Господин архимаг прислал за мной, спрашивал обо всём что происходило с момента как вы коснулись камня в Эшкорне.
— Ладно, расскажешь потом. Сейчас иди. — Эда поклонилась и удалилась.
— Меня он не спрашивал за то время что я здесь. Может появились какие-то новости? — спросила она у Бренна, он не сразу ответил, стоял немного прищурившись провожал взглядом Эду.
— Не могу знать, госпожа. Не думаю что могу даже понять замыслы архимага. Но если он что-то делает, то так оно и нужно.
Архимаг принимал не в зале и не в библиотеке. Он принимал в верхней комнате круглой башни, где не было ничего, кроме стола, двух стульев и окна во всю стену, и за окном лежал Солдар — весь, ярусами, до реки, и в нём уже загорались фонари, сами собой, один за другим, ровными белыми точками вдоль набережной.
Коррин стоял у окна. За два месяца он не стал ни дряхлее, ни крепче — он был одинаковый, как бывают одинаковыми старые деревья, у которых уже нечему меняться.
— Госпожа Торнео. Садитесь.
Она села. Он остался стоять.
— Я уезжаю, — сказал он. — Завтра до света.