Вот.
Она держала лицо. Это она умела лучше всего на свете.
— Надолго, архимаг?
— Не знаю. — Он смотрел в окно. — Впервые за очень много лет — не знаю. Может, до зимы. Может, дольше.
— Куда?
Коррин помолчал.
— В хрониках трёх орденов есть одиннадцать упоминаний о людях, пришедших не отсюда, — сказал он. — Одиннадцать за четыреста лет. Из них девять — сплетни: кто-то кому-то рассказал, что видел. Два — записи очевидцев. Одна из этих двух сделана в трёх днях пути от места, где я родился, и я знаю тот дом. — Он повернулся. — Я собирался туда сорок лет. Всё было важнее.
— А теперь не важнее?
— А теперь у меня в марке живой, — сказал архимаг. — Ходит, ест, вешает людей в Крорне. И у меня есть девочка, которая его позвала и не знает, что позвала, и никто из ныне живущих не может ей сказать, чем это кончается. — Он опустился на второй стул, тяжело, по-стариковски, обеими руками. — Я могу остаться здесь и до самой смерти читать доносы о том, кто с кем шептался на приёме. Или я могу поехать и, может быть, привезти вам ответ. Я стар, госпожа Римма. У меня осталось на один выбор.
Римма сидела прямо.
Он говорит правду. И правда эта — про меня, и мне от неё должно быть тепло.
А мне холодно.
— Вы сказали мне в первый день, — проговорила она ровно, — что пока я в этих стенах и числюсь вашей ученицей, меня не тронет никто. Ни граф, ни двор, ни тот, чьё имя тут не произносят. Что это не любезность, а закон.
— Сказал.
— И что закон этот крепок ровно до тех пор, пока вы стоите за моей спиной.
Коррин посмотрел на неё, и в светлых слишком внимательных глазах впервые за всё время что-то шевельнулось.
— Вы хорошо запоминаете, — сказал он.
— Я запоминаю только плохое. Хорошее не задерживается.
— Это пройдёт. — Он усмехнулся сухо. — Или не пройдёт, тогда из вас выйдет толк.
Он положил ладони на стол.
— Закон никуда не денется. Ученицей вы останетесь, ордена вы не покидаете, и любой, кто поднимет на вас руку внутри этих стен, поднимет её на орден, а не на дом Торнео. Это по-прежнему крепче любой стены.
— Но?
— Но стену надо кому-то держать, — сказал Коррин. — Поэтому слушайте внимательно. Пока меня нет, вами занимается магистр Велла. Всё, что касается вашей силы, вашего обучения и вашей безопасности, — через неё. Я оставляю ей письмо и оставляю ей вас, и это, госпожа Римма, второе по важности из того, что я сейчас делаю.
Дверь открылась без стука — не нагло, а так, как открывают дверь в комнату, куда тебя ждут.
Магистр Велла оказалась немолодой женщиной с прямой спиной и приятным, ничем не примечательным лицом — из тех лиц, которые в толпе не запоминаются, а вблизи оказываются добрыми. Одета была просто, чище и опрятнее всех в ордене. Она поклонилась Римме первой, прежде чем архимагу, и поклон вышел не церемонный, а какой-то домашний.
— Госпожа Торнео. — Голос у неё был низкий и спокойный. — Я знаю, что вы устали от того, что вас передают из рук в руки.
Римма не нашлась, что ответить.
— Вам не надо ничего говорить, — сказала Велла. — Я к вам подойду завтра после занятия, и мы поговорим о деле. Пока — одно. Спите вы плохо, едите вы мало, и вино вам не помогает.
Кровь бросилась Римме в лицо.
— Я не…
— Помогает пропустить ночь, — спокойно закончила Велла, — а не проспать её. Я не собираюсь вас за это стыдить, госпожа. У половины ордена то же самое, а у другой половины хуже. Я собираюсь давать вам отвар, от которого вам будет тяжелее вставать, но легче ложиться. Согласны — приходите. Не согласны — не приходите, вы ни дитя.
Вот теперь я понимаю, зачем он её оставляет.
Она за две минуты сказала мне то, чего остальные не сказали за месяц, и не сделала при этом ни одного лишнего движения.
— Согласна, — сказала Римма.
— Вот и хорошо. — Велла снова поклонилась. — Архимаг, я подожду за дверью.
Она вышла. Коррин смотрел ей вслед.
— Тридцать один год со мной, — сказал он. — Половина ордена её боится, вторая половина к ней ходит, когда болеет. Я ей верю больше, чем себе.
— Почему?
— Потому что себе я верю плохо. — Он поднялся, придерживаясь за стол. — Теперь последнее, и слушайте это, госпожа Римма, внимательнее всего остального.
Она встала тоже.
— Ваша сила не растёт, и вас это мучает, — сказал архимаг. — Я знаю. Майза докладывает. Вы стоите в звенящем зале и не можете поднять каплю, и вам стыдно, и вы решили, что вы жалкая.
— А это не так?
— Это ровно наоборот. — Коррин смотрел ей в лицо. — Она не спит, госпожа. Она копится. Она не выходит через ладонь, потому что ладонь — дверь, и вы её не можете открыть, сколько ни бейтесь. Но когда вы подберете ключ. Постарайтесь открыть её медленно.