— Сколько у меня времени?
— Если пойдёт трактом — двенадцать дней. Если срежет через приболотье — девять. — Хорн помолчал. — Он срежет.
— С чего ты взял?
— С того, что ему велели спешить. — Хорн говорил без нажима, как читают ведомость. — А ещё с того, барон, что человеку, который идёт мстить за сына, всегда кажется, что он едет слишком медленно.
Девять дней.
А неделя от усатого кончается через два.
То есть сначала меня попробуют убить тихо. И только если не выйдет — придёт Кресвел и попробует громко.
Хорошая очередь. Логичная. Как в поликлинике.
— Третье, — сказал Виталий, не оборачиваясь. — То, что мне не понравится.
— Третье вот какое. — Хорн подождал, пока он повернётся. — Вас, барон, никто не убьёт, если вы возьмёте жетон.
Тишина.
— Тот, что я вам оставил на телеге. Птица с крыльями. Он у вас, я знаю, вы его таскаете в кармане вместе с их бронзовым кругляшом и, наверное, иногда перебираете пальцами. — Хорн смотрел на него ясно и почти дружелюбно. — Возьмите его всерьёз. Не служить — я уже понял, что вы не можете, у вас там привязь. Просто станьте нашим человеком на этой дороге. Один раз в месяц письмо: кто прошёл, чей, что вёз. Больше ничего.
— И?
— И тем, кто вам грозил в трактире, скажут сверху, что барон Крорна — не их забота. — Хорн пожал плечами. — Они не станут спорить, барон. Они деловые люди. Им скажут «этого не трогать» — они не тронут и ещё извинятся, и жёрнов вам, может, второй привезут. Ваша неделя перестанет существовать. Ножа в ужине не будет. Спать будете как ребёнок.
Виталий стоял и слушал, и слушал он очень внимательно, потому что предложение было хорошее.
Вот в чём была беда. Оно было по-настоящему хорошее.
Он не просит меня открыть ворота. Он не просит предать Геллерта в бою. Он просит писать письма про телеги — про те самые телеги, которые я и так считаю и записываю, и про которые я уже написал маркграфу сам, своей рукой, через Викеля.
Я уже делаю ровно это. Разница только в том, кому идёт бумага.
И за это с меня снимут смерть.
Он поймал себя на том, что стоит и молчит слишком долго, и что Хорн это видит, и что Хорн специально не мешает.
— Красиво, — сказал Виталий.
— Я стараюсь.
— Ты подождал, пока меня приговорят, а потом приехал предложить жизнь.
— Не я приговаривал, барон. — Хорн даже не обиделся. — Я вообще ничего не делал. Я просто был рядом, когда вам стало нужно. Это не подлость, это ремесло. Подлость — это когда я бы их к вам подослал сам. Такое тоже умеют, но я так не работаю, мне потом с людьми разговаривать.
— А если я скажу «нет»?
— Тогда я уеду, — сказал Хорн, — а уговор про Кресвела всё равно останется в силе, потому что он не про вас, а про дорогу. И вы будете девять дней ждать войско и одновременно смотреть, что вам подали на ужин. Если не умрете раньше. — Он развёл руками. — Я вам, барон, не враг. Я вам просто очень выгодный.
Виталий сел обратно.
Он думал недолго. Считать он умел, а тут и считать было нечего — счёт сходился в одну сторону, и именно поэтому.
— Нет, — сказал он.
Хорн поднял брови. Впервые за оба разговора — по-настоящему.
— Причину скажете?
— Скажу. — Виталий положил ладони на стол. — Ты просишь письмо раз в месяц. Я напишу первое, и это будет правда: столько-то телег, оттуда, туда. Второе тоже будет правда. А на третье ты попросишь уточнить, и на четвёртое — посмотреть, и однажды ты попросишь чего-то, чего мне не захочется, и напомнишь, что я уже пишу восемь месяцев. И я не смогу сказать «нет», потому что «нет» надо говорить в первый раз. Второго первого раза не бывает.
— Ишь, — сказал Хорн негромко.
— И ещё. — Виталий смотрел на него. — Ты сейчас продаёшь мне мою же жизнь. Она у меня и так есть. Мне не нравится покупать своё.
Хорн помолчал.
Потом кивнул — коротко, деловито, без всякого разочарования, как кивают, вычёркивая строку и переходя к следующей.
— Ладно, — сказал он. — Жетон оставьте всё равно. Он вам ничего не стоит.
— Он мне стоит того, что я его ношу.
— Вот и носите. — Хорн поднялся и стал натягивать перчатки. — Ещё одно, барон, безо всякой платы. Просто чтоб вы знали, потому что вам всё равно скажут, только позже и хуже.
— Ну.
— Архимаг Воренна уехал из Солдара. — Хорн разгладил кожу на пальцах. — Недели полторы как. На север, надолго, ищет что-то в старых бумагах. Оставил вместо себя магистра, добродушную женщину.