Он посмотрел на Виталия.
— Вам это, наверное, ничего не говорит.
Мне это ничего не говорит.
— Ничего, — сказал Виталий.
— Ну вот и хорошо, — сказал Хорн. — Всего доброго.
Он вышел, и во дворе было слышно, как он берёт коня, и как копыта стучат по камню, и как открывают ворота.
Виталий постоял у окна.
Потом сел, вытащил из кармана оба жетона и положил их перед собой на стол — тёмный с птицей и гладкий бронзовый.
Девять дней до Кресвела. Два — до конца недели.
Тридцать человек, четверо стариков, Викель, пятеро друидов и кошка.
И две телеги под рогожей, про которые не знает даже тот, кто знает всё.
Он сгрёб жетоны обратно в карман и пошёл вниз, во двор, где Радим с двумя мужиками уже второй день ковырялся у перемычки, приколачивая к заслонке скобу.
Ладно.
Работать.
Глава 27 Один настоящий труп
Виталий
Неделя, которую дал усатый, истекла в тот день, когда Виталий понял, что с ним что-то не так.
Началось с малого: с утра тянуло затылок, и он списал это на бессонную ночь и на разговоры про закладку в стене. К обеду затылок не отпустило, а прибавилась слабость — та особая, нехорошая слабость, которая не от усталости, а будто из тебя откачали что-то изнутри. К вечеру его прошиб холодный пот на ровном месте, посреди двора, при том что было не жарко, и пол под ногами сделал попытку качнуться.
Он сел на бревно у лебёдок и сидел, пока не отпустило.
Руки дрожали ещё какое-то время после того, как отпустило голову, — мелко, на кончиках пальцев, как у Радима, который то и дело жаловался на возраст. Только Радиму было хорошо за шестьдесят, а Виталию не было и двадцати трёх, и раньше руки у него не дрожали никогда — разве что от холода или от долгой работы мечом, а не просто так, посреди двора, ни с того ни с сего.
Так. Это не усталость.
Усталость я знаю. Усталость — это когда хочется спать. А это — когда хочется лечь на землю и не двигаться, потому что двигаться почему-то страшно.
Давление упало что ли? Не хотел бы я здесь заболеть чем-то серьезным. Что они смогут то, корешками да отварами лечить.
— Барон, — сказал Викель, подошедший проверить крепления. Один взгляд — и добродушия у него на лице поубавилось так же, как у усатого в тот вечер. — Вы серый.
— Голова кружится, — сказал Виталий. — И тошнит. Второй день.
— Второй?
— Вчера думал, съел что-то не то.
Викель посмотрел на него ещё раз, дольше, и в этом взгляде читалось то же самое, что уже провернулось в голове у самого Виталия и что он сам себе боялся выговорить.
— Кто вам готовит второй день? — спросил Викель.
Ответ они оба знали заранее.
Стряпуху звали — Виталий вдруг понял, что даже не спрашивал её имени за месяц с лишним, она была просто «стряпуха», молчаливая баба с руками в старых ожогах, — и её не было на кухне.
Не было со вчерашнего вечера, если считать точно. Ушла, как обычно уходила на ночь в деревню, и не вернулась к утренней каше, а вместо неё встала одна из девок, которая, запинаясь, сказала, что видела вчера, как та говорила у ворот с каким-то мужиком, «не нашим, приезжим», и больше не видела.
Лекаря в Крорне не было. Не было и в деревне — повитуха была, костоправ был, а лекаря, который разбирался бы в ядах, не было ни одного в дне пути в любую сторону.
— Гонца, — сказал Виталий. — Быстрого. В ближайший город, к лекарю, за деньги, за что угодно. Скажи — барон болен, платит втрое, пусть едет как может.
Викель кивнул и отправил самого молодого из четверых Торнео — тот вымахнул на коня и ушёл за ворота галопом раньше, чем Виталий договорил последнее слово.
— А со стряпухой что? — спросил Викель.
Хороший вопрос. У меня на него два ответа, и оба плохие.
— Прочешите крепость, — сказал Виталий. — Двор, башню, сараи, подвал. Всё. Если она пряталась — найдём. Если сбежала совсем — узнаем хотя бы куда и с кем.
— А деревню?
Виталий подумал.
Деревню. Много дворов, сотня людей, и у меня нет времени спрашивать каждого, кто вчера с кем говорил у ворот. У меня, если Хорн не соврал, дней семь до Кресвела и ни одного лишнего человека, которого можно потерять на пустом обыске.
— Деревню — нет, — сказал он. — Не сейчас. Не хватит рук, а те, что есть, нужны на стене, а не на обходе дворов.
Радим, слышавший разговор от лебёдок, где считал мешки, подошёл сам.